За кадром

— Легче, тигра... — ухмыляется Дин, нависая над братом. У него Сэмов пульс херачит по пальцам. У него под ладонью, пережимающей горло, дергается нервно кадык. Сэм задыхается: — Дин? И это самое сексуальное из всего, что Дин Винчестер когда-либо слышал за свою не такую уж и короткую жизнь. Любая из тех девиц, с которыми коротал липкие вечера и безнадежно-вязкие ночи, в болоте которых тонул, захлебываясь приторной вонью духов и клейкой помады, не годятся в подметки. Трясина засасывала с каждым днем, рассыпающимся остывшей погребальной золой, и Дин проваливался все глубже и глубже. Без Сэмми. — Так меня напугал! — Теряешь хватку, малыш... Или нет... Он смеется, оказываясь на лопатках — под ним. Хохочет, заходится переливчатым смехом. Он дышит полными легкими — Сэмом. Он вбирает в себя его аромат — немножко мускуса, черный перец, орехи. А еще — молоко. Как будто они снова в детстве, и Дин, устроив мелкого у себя на коленях, пытается напоить из бутылочки. Убеждает: "Сэмми, давай, нужно есть. Ты вырастешь очень большим, будешь сильным..." Накаркал, что называется — брат уже на голову его перерос и, кажется, останавливаться совсем не намерен. Он растет... Такой потрясающий... боги. Дин пальцами ведет по щеке. Очень нежно. Дин сглатывает тяжело и тут же пошло прищелкивает языком. — Мой мальчик... ты возбудился. Сэм ёрзает и краснеет волной. Ему безудержно жарко и — Дин поклясться готов — тесно-тесно в его тесных вытертых джинсах. Он вскидывает бедра. Чуть-чуть. Всего лишь, чтобы прижаться к возбужденному паху. Брат шипит дикой рассерженной кошкой. Таких — взъерошенных, тощих — в их детстве Дин встречал у помоек, которыми по сути и были осточертевшие за годы мотели, заменившие им ясли, детсад, школу, друзей и подружек. Впрочем, в последних двух пунктах братья никогда не нуждались. Сэм шипит и склоняется ниже. У него радужку топит зрачок. Он сейчас — наркоман, едва принявший дозу. А считал ведь, что с иглы соскочил. Не звонил и не вздрагивал от звонка телефона. Ни разу. — Дин, т-ты... — Я, Сэм-ми... я. Он выговаривает его имя протяжно, чуть с хрипотцой. У мелкого от этого тона всегда по рукам бежали мурашки и дыбом поднимались волоски вдоль хребта. Дин тянется к нему, не скрывая насмешки. У Сэма ярость в венах вскипает на "раз". Ведь это же Дин Винчестер — его все хотят. Официантки и барменши в заплеванных барах, студентки из провинциальных кафе, застенчивые школьницы в библиотеках крошечных городков, куда тот во время охоты захаживает в поисках подшивок старых газет и старинных легенд. Да и покрывшиеся пылью библиотекарши тоже. Сэм, размахнувшись, изо всех сил бьет. Лупит точно рядом с лицом. Кулак встречается с полом, а Дин изгибает левую бровь и ладонью ведет по бедру, чуть прижимая через грубую ткань шершавой джинсы. От колена к паху внутри. Сэм, забыв про разбитые пальцы, ныряет вперед. Губы лопаются, на лету встречаясь с губами. Это поединок и поцелуй, приветствие и, наверное, прощение. Это безмолвное: "Я так скучал", и ответное: "Боялся, никогда тебя не увижу". Пальцы — неловкие крюки или заржавевшие спицы. Не справляются с молнией на штанах. Ткань громко трещит в тиши все еще темной гостиной. Лишь по стенам сквозь занавески — огни от горящих снаружи ночных фонарей, да странные, ломкие, уродливые и тревожные тени. Пальцы гладят брата внизу, чуть сжимают... привычно. Он помнит. Помнит каждый раз из всех, что бывали у них до того, пока Сэму не приспичило в колледж. Сбежать в обычную жизнь, попытаться стать "нормальным", как все. Дин так хотел для него этого — жизни без забот и нормального счастья. Он честное слово хотел, но сорвался, не смог... Наверное, он никогда не расскажет, как, прежде чем с распиздяйской ухмылкой вломиться в дом спящего брата, простоял под окнами не меньше пары часов. Кусая губы, уже слыша насмешку и злое: "Исчезни, Дин. Я только жить начинаю. Убирайся отсюда или просто умри!" Он никогда не расскажет, каков на вкус этот ужас — представлять равнодушие и даже досаду на любимом лице, прокручивать в голове разговор во всех вариантах, страшиться губы разлепить и сказать: "Ты нужен мне. Сэмми, вернись". Сказать словами, как нормальные люди говорят через рот. Где мы — где нормально, братишка? Где мы? Это тлен и полынь. Он никогда. Он ни за что не откроет, как жалок и слаб, как зависим от мелкого брата... от Сэмми. Дин — он тоже ведь на игле. И Сэм — его личный сорт героина. Кривится от неуместной ассоциации, возникшей в мозгу, и вдруг понимает, что Сэмми совсем не просит уйти. Сэмми целует, как слетает с катушек. Сэмми шепчет-хрипит: "Дин. Дин. Ди-и-ин". Эти звуки, протяжное "и-и-и-и-и", его имя. Это — лучшая мелодия жизни. Лучше Led Zeppelin. Лучше всего. Позже... позже Дин придумает что-нибудь про пропавшего на охоте отца, про необходимую в поисках помощь. Что угодно, но оставить рядом с собой, задержать. Он придумает. Если только у него будет пара минут, чтоб сказать. Ведь, возможно, уже этим утром Сэм одумается и велит старшему брату закрыть за собой дверь с другой стороны. Утром, но не сейчас, когда кровь на губах опьяняет и лишает остатков рассудка, когда брат так отчаянно жмется к нему. Пробегаясь пальцами по выступающим ребрам, ощущая всем телом каждый вздох, каждый хрип, Дин смеется, как умалишенный. Наверное, это и называется счастьем. Сэм пальцами стирает влагу с лица и целует-целует-целует соленые губы. Кажется, что-то еще говорит. Может быть, снова просит прощения? Вот глупый. "Люблю тебя, маленький брат", — шепчет Дин. Тихо-тихо. Так, что вряд ли кто-то услышит.