За кадром

Дин на младенца таращится с ужасом, как будто кто-то впихнул ему в руки сверток с рэйфом или гулем-малюткой. Он сводит к переносице брови и чуть отодвигает от себя малыша. — Он его... не... уронит? — тихо шепчет Гарту супруга, тот пожимает плечами — ведь это Винчестер, кто знает, что у того на уме? На всякий случай придвигается ближе, чтобы в случае чего подхватить. Нет, конечно, Дин не изверг какой-то, он не швырнет ребенка через комнату прямо в камин, как какой-нибудь ведьмин мешочек или опасную, пропитанную проклятием древнюю вещь, но все же... Береженого Бог бережет. Гарт в Бога (про Чака наслышан, спасибо) особо не верит. Но разве страховка может кому-нибудь навредить? Ребенок — ну прямо как человек. Еще не сверкал бы своими сверхъестественными глазищами на не такого уж и уравновешенного Винчестера. Лепечет что-то на своем невнятном детском наречии и Дина хватает за палец. Сэм давит смешок. Не будь у Дина заняты руки, брат поставил бы последние деньги на то, что тот выхватил бы нож из кармана или пистолет с серебряной пулей. На всякий случай, конечно. Сэм, он детей, вообще-то, не любит, и от тезки, которого Гарт торжественно всучил ему, как кулек с леденцами, избавился практически сразу — отбрехался першением в горле (усиленный иммунитет? знаешь, Бесс, все же я бы не стал рисковать, они еще дети). — Наверное, Дин просто не привык к малышам. Не знает, как обращаться, — продолжает вполголоса Бесс. Сэм, конечно же, слышит каждое слово. Он пытается не закатывать очень явно глаза. Дин — не умеет обращаться с младенцем? Дин, что его воспитывал буквально с пеленок, когда самому-то не стукнуло даже пяти. Дин, что заменил ему сразу и папу, и маму. Дин, что с недетским упорством менял младшему брату пеленки и очень странные колыбельные пел (они на завывания иногда походили, почему-то Сэм это помнит). Сэм помнит тепло его рук и тихое сопение в макушку. Сэм помнит мягкие губы на детской щеке и дыхание куда-то в шею. Сэм помнит: "Спи, мелкий, нам завтра рано вставать. Ну, чего опять хнычешь? Опять твои зубы?.. Погоди, кусок яблока принесу. Оно в холодильнике... прохладой остудит". Сэм помнит разваренные макароны и игрушки, что в супермаркете брат для него воровал. Сэм помнит свои первые книжки, которые покупал не отец. Сэм помнит, что никогда не боялся. Ведь рядом с Сэмом был Дин — старший и единственный брат. Тот, кто своей спиной загораживал от всех ужасов, страхов вселенной. Его Дин. Его мир. — Мы, наверное, лучше пойдем. Вы уж нас извините... — с точно таким же — чуть брезгливым и недоуменным лицом он забирает у Дина младенца. Потому что ну это, конечно, ребенок, малявка. Но вот только зачем, и что вообще с ним положено делать?.. Нет... они лучше поедут домой, купят по дороге пива и разной всячины — бургеров Дину, а ему — зеленый, сочный салат. Из рукколы, можно даже с горошком. Ох, да даже к завтраку — любимый Динов вредный бекон и пирог со взбитыми сливками сладкоежке. Дин пулей вылетает за дверь дома семейства вервольфов. Как будто в спину ему дышат адские псы. — Нет... — расслабляется уже у машины и утирает выступившую испарину со лба. — Кто в здравом уме решится завести младенца-другого? Знаешь, Сэмми, лучше мы купим собаку. Я даже разрешу ему спать на диване, черт с ним. Но — не в нашей комнате. Ты меня понял? Сэм смеется: — Я — за. Да, его брат, как и он — совсем не по детям. Брат — просто он по нему. И, безусловно, это взаимно.