Скиталец: Дорога в Никуда

      Первым вернулось обоняние. Сквозь густой туман беспамятства, окутавший его сознание, прорвался запах. Не один, а целый калейдоскоп ароматов, смешавшихся в причудливую, неуютную симфонию. Терпкая, смолистая хвоя, отдающая горьковатой свежестью. Сладковатый, тяжелый дух прелых листьев, перегнивающих в сырой почве. Пряная, землистая влажность мха, покрывающего камни. И под всем этим — чужеродная, навязчивая нота. Едва уловимая, но неумолимая, как назойливый звон в ушах. Слабый, но отчетливый запах серы, смешанный с горьковатым ароматом высушенных трав и пыльной, древней бумаги — запах лаборатории и старых свитков. Затем пришло тактильное осознание. Холод. Пронизывающий, цепкий, пробирающийся до костей холод мокрой ткани, намертво прилипшей к коже. Тяжесть промокшего плаща, вдавливающего его в сырую, неровную землю. Острая, щемящая боль в ребрах при каждом вдохе. Тупая, разлитая ноющая боль во всем теле, будто его переехал каток. И отдельная, живая, пульсирующая агония в ране на груди — глубокой, обжигающей воронке, оставленной Расенганом. Слух вернулся последним. Тишина. Но не мертвая, не оглушающая, как в Долине Завершения. Эта тишина была живой, дышащей, насыщенной. Где-то высоко в кронах перешептывались листья, их шелест был похож на сдержанный смех. Вдали доносилось порывистое поскрипывание ветвей, будто лес вздыхал во сне. Где-то в траве стрекотал невидимый кузнечик, и этот монотонный звук отдавался в висках ровной, назойливой вибрацией. И сквозь все это — собственное, хриплое, прерывистое дыхание. Звук его собственного страдания, вписанный в партитуру лесной жизни. Саске Учиха открыл глаза. Зрение было затуманенным, в глазах плавали темные пятна. Он медленно моргнул, заставив мышцы век работать, и мир постепенно проступил из пелены. Над ним был не серый, низкий потолок туч, из которых лился бесконечный дождь, а высокий, сводчатый полог из переплетенных крон древних деревьев. Гигантские сосны и могучие дубы сплелись ветвями, создавая зеленый, пропускающий лишь жалкие крохи света купол. Солнечные лучи, редкие и косые, пробивались сквозь эту чащу, как свет через витраж, выхватывая из полумрака отдельные, яркие детали: покрытый изумрудным лишайником ствол исполинской сосны, свисающие с ветвей седые бороды мха, его собственная обувь, утопшая в толстом, упругом слое буро-рыжей хвои. Он лежал на импровизированной подстилке из еловых и сосновых лап, сброшенных наспех в небольшом естественном углублении между массивными, похожими на каменные изваяния корнями. Подстилка была грубой, хвоя кололась сквозь тонкую ткань его одежды, но она хоть как-то изолировала его от сырой, холодной земли. Его тело, все еще отказывавшееся подчиняться, было хоть как-то перевязано. Кто-то грубо, но со знанием дела затянул рваную рану на его груди широкими полосами грубой, небеленой ткани, иммобилизовал вывихнутую правую руку, примотав ее плотно к грудной клетке другим лоскутом. Повязки были тугими, давящими, но они сдерживали боль, превращая ее из острого ножа в тупой, постоянный гнет. Он попытался приподняться на локте. Мышцы живота и спины ответили пронзительной, рвущей болью. Волна тошноты и головокружения накатила на него с такой силой, что мир поплыл перед глазами, окрасившись в зеленые и багровые пятна. Он с силой сомкнул веки, стиснул зубы до хруста, услышав скрежет в собственных челюстях, уперся локтем в упругую подстилку из хвои и все же, с тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся помимо его воли, поднялся, прислонившись спиной к шершавой, прохладной коре дерева. Дыхание его сбилось, превратившись в короткие, хриплые, свистящие вздохи. В ушах стоял высокочастотный, назойливый звон, заглушающий все остальные звуки. Он зажмурился, пытаясь унять головокружение, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу и на спине. Медленно, заставив себя, он огляделся, водя взглядом по окружающему его лесному пейзажу, впитывая каждую деталь, как компьютер, сканирующий враждебную территорию. Лес был незнакомым, густым, по-настоящему диким, первозданным. Не то чтобы он был опасным — он был безразличным. Деревья стояли веками, трава росла, животные жили своей жизнью, и ему, Саске Учиха, здесь не было места. Он был пятном, случайной точкой, нарушившей на мгновение этот древний порядок. И эта мысль, это осознание своей ничтожности и временности в грандиозном плане вещей, наполняло тишину до краев его собственным, всепоглощающим, физическим одиночеством. Он был один. По-настоящему. Абсолютно. Не символически, не как метафора его жизненного пути, а как суровый, неоспоримый, тактильный факт. Никого вокруг. Ни Какаши с его вечными, усталыми глазами, скрывающими за маской безразличия целую вселенную боли и опыта, с его скрытой, как ему раньше казалось, заботой, проявлявшейся в лишней порции тренировок или вовремя брошенном совете. Ни Сакуры с ее надоедливым, но постоянным, живым, теплым присутствием, с ее готовностью броситься на помощь, с ее слезами и улыбками, которые он пытался игнорировать. И уж тем более… Никого. Тот, чье присутствие всегда ощущалось где-то на периферии, как шумная, неугомонная, яркая стихия, как постоянный фон его жизни, был теперь далеко. Оставлен позади. В грязи. В той самой грязи, в которой он, Саске, теперь лежал сам. Он потянулся левой, рабочей рукой к своему поясному мешку. Пальцы, холодные и одеревеневшие, нащупали намокшую, грубую ткань. Расстегнув пряжку с трудом, он заглянул внутрь. Картина была безрадостной, почти отчаянной. Несколько смятых, размокших, превратившихся в кашу солдатских таблеток питания, отдававших горечью и пылью. Пустая, протекающая по швам алюминиевая фляга. Пара затупившихся, покрытых ржавыми пятнами сюрикенов, бесполезных в его текущем состоянии. Ни настоек, ни бинтов, ни мазей, ни чего-либо, что могло бы хоть как-то помочь ему, поддержать его жизнь, облегчить его страдания. Он был ранен, истощен до предела, обезвожен, и абсолютно один в незнакомом, безразличном, потенциально враждебном месте. Совершенно уязвим. Легкая добыча для любого хищника — будь то зверь или человек, — который наткнется на него. Он был как раненная птица, беспомощно трепыхающаяся на земле. Именно в этот момент, словно материализовавшись из самой сути лесного полумрака, из-за ствола массивного, многовекового дуба, чья кора была испещрена глубокими морщинами, бесшумно, без единого шелеста, вышел он. — Проснулись, Саске-кун. Рад видеть, что ваши жизненные показатели, судя по визуальным признакам, стабилизировались на приемлемом уровне. Кабуто Якуши. Он замер в нескольких метрах от него, его поза была расслабленной, неагрессивной, но от этого не менее опасной. Руки свободно опущены вдоль тела, пальцы расслаблены. Стеклянные линзы очков бликовали в пробивающемся сквозь листву солнечном свете, создавая непроницаемые белые пятна, полностью скрывавшие его взгляд, его мысли, его намерения. На его губах играла легкая, вежливая, натренированная до автоматизма улыбка, не достигавшая глаз, не шевелившая ни единой лицевой мышцы. В руках он держал небольшую, аккуратно выточенную деревянную миску, от которой поднимался в прохладный, влажный воздух слабый, но соблазнительный, манящий пар. — Вы проделали достаточно долгий путь в бессознательном состоянии, — продолжил Кабуто, его голос был ровным, безэмоциональным, как у врача, зачитывающего историю болезни или у ученого, констатирующего результаты эксперимента. — И, судя по характеру и локализации повреждений, провели накануне весьма… интенсивный тренировочный спарринг. Удар в грудную клетку, повлекший за собой трещины в ребрах и контузию легкого. Множественные микроразрывы мышц по всему телу, характерные для предельного перенапряжения. Вывих правого плечевого сустава. Сильное истощение чакры. Интересный набор. Он сделал несколько бесшумных шагов вперед, его ступни, обутые в практичные ботинки, не оставляли следов на хвое, и, не наклоняясь, с точным, выверенным движением поставил миску на плоский, покрытый мхом камень, лежавший рядом с подстилкой Саске, не приближаясь к нему на расстояние удара, на расстояние возможной внезапной атаки. — Вам требуется срочно восстановить силы. Орочимару-сама, скажу я вам, не слишком приветствует… неоптимальное функциональное состояние своих гостей. Оно негативно сказывается на качестве последующих… процедур. Саске молча, не отрываясь, смотрел на него. Его черные глаза, обычно холодные и бездонные, теперь горели скрытым, ядовитым огнем. Внутри все сжалось в тугой, леденящий комок ярости, унижения и горького, беспомощного осознания происходящего. Это не было случайной встречей. Его нашли. Проследили. Подобрали, как подбирают брошенного, покалеченного зверька. И теперь этот… прислужник, этот ходячий медицинский справочник, этот человек-компьютер с его фальшивой, как маска, улыбкой и пустыми, скрытыми стеклами глазами стоял перед ним, как живое, дышащее воплощение того выбора, что он сделал, уходя из Долины. Он был предвестником. Тенью Змеи. Вестником той новой, темной реальности, в которую он шагнул. — Где я? — голос Саске прозвучал низко и хрипло, он с силой прочистил горло, чувствуя, как засохшие, воспаленные слизистые рвутся от напряжения, и вкус крови снова наполнил его рот. — На подступах к одному из временных, подвижных убежищ Орочимару-сама, — ответил Кабуто, не моргнув глазом, его улыбка не дрогнула. — Мы сочли нецелесообразным доставлять вас в основной комплекс в таком… презентабельном виде. Риск привлечь излишнее внимание со стороны патрулей Конохи или других заинтересованных сторон был сочтен чрезмерным. Базовые меры предосторожности. В его ровном, почти механическом тоне сквозила легкая, едва уловимая, но оттого еще более ядовитая, унизительная насмешка. Саске почувствовал, как по его жилам разливается горячий, знакомый, почти что родной прилив ярости. Он ненавидел это. Ненавидел свою слабость, свою беспомощность. Ненавидел то, что этот человек, этот никчемный прихвостень, эта тень, видел его в таком состоянии — сломленным, поверженным, нуждающимся в самой элементарной помощи, в куске хлеба и глотке воды, в перевязке ран. Он ненавидел то, что его жизнь, его здоровье теперь зависели от милости подобных существ. — Я не нуждаюсь в его приюте, — прошипел Саске, делая новую, отчаянную попытку подняться на ноги, оттолкнуться от дерева, выпрямиться во весь рост, чтобы смотреть на этого человека сверху вниз, а не снизу вверх. Мышцы бедра дрогнули, колени подкосились, и он с трудом, с глухим, болезненным стуком спины о шершавый ствол, удержался на месте, вцепившись пальцами левой руки в кору так, что под ногтями зашевелились занозы. — И уж тем более в твоих… подачках. Кабуто не смутился. Его улыбка не дрогнула ни на миллиметр. Она была как вырезанная из дерева. — Разумеется. Вы — последний из легендарного клана Учиха, носитель Шарингана и единственный выживший после той ночи. — Он слегка, почти вежливо склонил голову, и этот жест был оскорбительнее любой насмешки. — Ваша гордость и независимость делают вам честь. Они являются ценными данными для нашего последующего анализа. — Он сделал микроскопическую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание Саске, как отравленной игле. — Однако объективные данные, собранные мной в ходе первичного осмотра, недвусмысленно указывают на то, что без должного медицинского вмешательства, регидратации и калорийной поддержки ваше физическое состояние критически ухудшится в течение следующих сорока восьми часов. Обезвоживание, инфекция раны, сепсис, отказ органов. Стандартный патологический каскад. А мёртвый, или, что более вероятно, впавший в необратимую гипоксическую кому гость… бесполезен. Я уверен, вы понимаете. Орочимару-сама ценит функциональность. Он произнес это так же спокойно и бесстрастно, как если бы зачитывал вслух инструкцию к сложному прибору. «Данные». «Показатели». «Патологический каскад». «Мёртвый гость». Саске смотрел на него, на его белые, скрытые стёклами глаза, на его идеально ровные, неподвижные плечи, на его бесстрастное лицо, и видел не человека, а ходячий, говорящий медицинский журнал, лишенный души, лишенный сострадания, лишенный всего человеческого. Идеального слугу. Идеального ученого. Идеальное орудие в руках более сильного хозяина. — Орочимару-сама предлагает вам кров, полноценное лечение, доступ к ресурсам и… определенные, уникальные возможности для личностного и силового роста, — продолжил Кабуто, не меняя интонации, его голос был монотонным, как гудение дождя. — Все, что от вас требуется на данном этапе, — это дойти до убежища. Собственными силами. Преодолеть это расстояние. Доказать на деле, что ваше заявленное, декларируемое желание обрести силу, ваша мотивация, сильнее, чем ваша текущая, пусть и временная, физическая немощь. Что вы готовы заплатить цену за вход. Он развернулся, чтобы уйти, его темный плащ бесшумно поволокся по хвое, не издавая ни звука. — Еда — это ваш выбор. Дорога — тоже. Я буду ожидать вашего появления на опушке, в двух километрах к востоку от этого места, до заката солнца. Ориентируйтесь по мху на деревьях, он растет с северной стороны. Если вы не появитесь… что ж, значит, мои первоначальные данные о силе вашей мотивации, о вашем потенциале, были ошибочны. И Орочимару-сама, полагаю, потеряет к вам всякий интерес. В его коллекции достаточно и других… любопытных экспонатов. И он ушел. Так же бесшумно и неожиданно, как и появился, растворившись в зеленой, поглощающей все и вся чаще, оставив Саске наедине с миской дымящегося бульона, с гложущей, унизительной болью, с леденящим осознанием своей полной, абсолютной беспомощности и с тем самым, единственным, горьким выбором, который у него, по сути, и оставался. Выбором между смертью в этом безразличном лесу и добровольным рабством у того, кто предлагал силу в обмен на душу. Саске долго, не мигая, смотрел на миску. Его взгляд был острым, как клинок, он словно пытался прожечь в дереве дыру силой одной лишь ненависти. Запах, доносившийся от нее, — густой, наваристый, мясной, с сложным, травяным букетом, — щекотал его ноздри, вызывая предательское, неконтролируемое слюноотделение, заставляя желудок сжиматься от голодного спазма. Его тело, его измученный, истощенный до предела организм, его пустой, сведенный судорогой желудок, его пересохшие губы и затуманенное сознание умоляли его, взывали к древнему, животному инстинкту самосохранения, требовали калорий, тепла, жидкости, жизни. Но его гордость, его ярость, его кипящая, черная ненависть ко всему, что происходило, ко всей этой унизительной, отвратительной ситуации, кричали о том, чтобы швырнуть эту миску в ближайшее дерево, растоптать ее, разбить вдребезги, доказать им, доказать самому себе, что он не их подачка, не бездомный щенок, которого можно приручить миской супа. Он сглотнул. Горло болело, было сухим, как наждачная бумага, каждый глоток давался с трудом. — Сила… — снова, как навязчивая, проклятая мантра, пронеслось в его голове, выжигая все остальные мысли, все сомнения, все воспоминания. Мне нужна сила. Сила, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не оказываться в таком положении. Сила, чтобы никто и никогда не мог смотреть на него сверху вниз, как на беспомощного, подобранного на улице щенка, как на объект для изучения, как на переменную в уравнении. Сила, чтобы стереть с лица земли того, кто довел его до этой жизни, кто сделал его одиноким, ненавидящим изгоем, пожираемым изнутри пустотой. Сила, чтобы больше никогда не чувствовать этой унизительной, съедающей слабости. Его взгляд упал на его собственную, перевязанную грубой тканью правую руку. На тонкие, но тугие, аккуратные, хирургические узлы, которые затянул Кабуто. Это была не забота. Это была демонстрация. Наглядная, осязаемая демонстрация власти. Демонстрация того, что они могут его исцелить, а могут, если захотят, и сломать. Что его тело, его жизнь, его здоровье, его будущее — всего лишь набор параметров, данных, которые можно отслеживать, корректировать и… отбраковывать в случае несоответствия стандартам. Что он сейчас полностью в их власти. И что единственный путь к свободе, к той самой Силе, лежит через временное, добровольное подчинение. Медленно, с трудом, преодолевая волну тошнотворного отвращения и слепой, бессильной ярости, Саске потянулся к миске. Его пальцы дрожали, но он заставил их сомкнуться вокруг теплого, почти горячего дерева. Он поднял ее, почувствовав, как приятное, согревающее тепло передается в его ледяные, почти синие от холода пальцы. Он поднес ее к губам, чувствуя, как пар обжигает кожу над его верхней губой, и сделал первый, маленький, осторожный глоток. Горячий, насыщенный, соленый бульон обжег его губы и язык, но он почти физически, кожей, всеми порами почувствовал, как это живительное тепло растекается по его измождённому, замёрзшему телу, достигая самых кончиков пальцев ног, согревая изнутри, принося призрачное, но такое необходимое облегчение. Он ел. Медленно, механически, не испытывая ни удовольствия, ни благодарности, с каменным, непроницаемым лицом, за которым бушевала буря унижения и гнева. Он ел, потому что это было необходимо. Как заправлять чакрой машину для убийства. Как точить клинок перед решающей битвой. Как чинить орудие перед использованием. Он восстанавливал силы не для того, чтобы жить. Он делал это для того, чтобы однажды получить возможность убить. Убить того, кто отнял у него всё. И, возможно, стереть с лица земли и этих, новых, временных хозяев, которые считали, что могут покупать его, последнего Учиху, за миску похлебки и несколько грубых перевязок. Когда миска опустела, он с силой, с внезапным, сдерживаемым до последнего приступом той самой ярости, что клокотала в его груди, отшвырнул ее в сторону. Деревянная ёмкость с глухим, негромким, но отчетливым стуком ударилась о ствол ближайшей сосны и, подпрыгнув, покатилась по слою хвои, оставляя за собой тёмный, влажный след, как слезу на щеке леса. Он снова попытался встать. На этот раз получилось. Ноги дрожали, как в лихорадке, колени грозили подкоситься в любой момент, спина пронзительно ныла, но они держали. Он сделал первый, неуверенный, шаткий шаг. Потом другой. Он не смотрел на восток, где его, по словам Кабуто, ждали. Он смотрел прямо перед собой, сквозь деревья, сквозь стволы и ветви, в туманное, неясное, полное теней и неизвестности будущее. В будущее, где не было места оранжевому, улыбкам, глупым шуткам и наивной вере в узы. В будущее, где была только Тьма, Змей и та Сила, что он так жаждал. Он сделал свой выбор. Он принял подачку Змеи. Он склонил голову, пусть и мысленно, пока лишь мысленно, перед необходимостью, перед неизбежностью. И теперь ему предстояло дойти до его логова. Не как желанный гость. Не как ученик, жаждущий знаний и наставлений. Как орудие. Острое, опасное, но пока не отточенное, не настроенное, не направленное орудие, которое собираются взять в опытные, безжалостные руки, чтобы заточить, настроить, перековать и направить в нужную, единственно верную для них сторону. И он был готов к этой точке. Готов ко всему, что его ждало впереди — к боли, к унижениям, к новым, еще более тяжелым потерям, к тому, что от него останется в конце этого пути. Лишь бы в конце этого пути, за всей этой грязью, болью и предательством, его ждала та самая, единственная, всепоглощающая, абсолютная Сила. Сила, ради которой можно было сжечь самого себя дотла, растоптать свою душу и стать тем, кого он всегда боялся и ненавидел — идеальным орудием мести.