Скиталец: Дорога в Никуда

      Путь к востоку стал для Саске самым изматывающим и унизительным испытанием в его жизни. И это включая все ночные тренировки с Какаши, изнурительные спарринги, бой с одержимым Гаарой во время экзамена на Чунина и даже финальное, выплеснувшее всю его ярость сражение в Долине Завершения. Каждый шаг отдавался в его измученном теле отдельной, огненной волной боли, которая, казалось, имела свой цвет, текстуру и звук. Агония в ребрах при вдохе была острой и серебристой, похожей на визг металла. Ноющая боль в вывихнутом плече — тёмно-багровой и густой, как смола. Судороги в мышцах ног — ярко-белыми, ослепляющими вспышками. Он падал. Неоднократно. Его колени с глухим стуком врезались в землю, ладони, которыми он инстинктивно пытался смягчить падение, раздирались о колючую хвою и острые, как бритва, края камней. Он поднимался, опираясь на шершавые стволы деревьев, оставляя на коре кровавые, отчаянные отпечатки, и снова шел, стиснув зубы до скрежета, чувствуя, как эмаль крошится под давлением. Он не думал ни о чем, кроме следующего шага. Он превратил свой разум в пустую, сосредоточенную, безмысленную точку, единственной задачей которой было заставить тело, эту разваливающуюся машину из плоти и боли, двигаться вперед. Он не позволял себе думать о том, что оставил позади — о бледном, безжизненном лице Наруто в грязи, о его последнем, сорванном крике, о теле, которое он видел, уходя. Эти мысли были как открытая, гноящаяся рана в его душе, и он не мог позволить себе прикасаться к ней, иначе боль, гораздо более страшная, чем физическая, парализовала бы его окончательно, превратив в рыдающую, беспомощную массу. Он шел, и лес вокруг него медленно менялся, как будто сама природа отражала его внутреннее состояние. Светлые сосны и стройные ели с их свежим, смолистым ароматом постепенно сменялись древними, искривлёнными, покрытыми шрамами времени дубами и вязами. Их ветви сплетались над головой в непроглядный, гнетущий полог, почти не пропускающий солнечного света. Воздух становился гуще, тяжелее, насыщенным запахом влажной, прелой листвы, грибной сырости и чего-то тленного. Тишина здесь была иной — не живой и шепчущей, а гнетущей, настороженной, мертвой. Будто сам лес затаил дыхание в ожидании чего-то недоброго. Даже птицы, обычно неумолкающие, не пели в этой части чащи. Лишь изредка доносился треск ломающейся под чьим-то невидимым весом ветки, заставлявший Саске вздрагивать и инстинктивно искать укрытие. Он увидел опушку незадолго до заката, когда косые, багровые лучи солнца уже почти не пробивались сквозь чащу. Резкая, неестественно чёткая граница между густым, тёмным лесом и небольшим, поросшим бурьяном и колючим репейником полем. И на краю этого поля, прислонившись к одинокому, кривому, полузасохшему дереву, словно выращенному специально для такого момента, стоял Кабуто. Он не делал ничего — просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону леса, его очки в последних, кровавых лучах заходящего солнца вспыхнули ослепительным алым. Саске сделал последнее, отчаянное усилие и, буквально вывалившись из-под сени деревьев, рухнул на колени в высокую, мокрую от вечерней росы траву. Он тяжело, с хрипом и свистом дышал, его грудь вздымалась, как кузнечные мехи. Он поднял голову, его чёрные, когда-то ухоженные волосы слиплись от пота и грязи, лицо было мертвенно-бледным, испачканным землёй, запёкшейся кровью и следами беспомощных слёз, которые он тут же с яростью вытирал. Кабуто медленно, не спеша, подошёл к нему. Он не протянул руку, не предложил помощи. Он просто смотрел сверху вниз, как учёный наблюдает за подопытным животным, выползшим из лабиринта. — Время: семнадцать часов пятьдесят три минуты. В пределах установленного лимита, — констатировал он, его взгляд был устремлён куда-то в пространство, будто он считывал невидимые данные. — Ваши показатели выносливости и волевого ресурса, судя по способности к самостоятельной локомоции в подобном критическом состоянии, действительно впечатляют и превосходят расчётные модели. Координация движений частично сохранена, несмотря на множественные травмы опорно-двигательного аппарата и критически низкий уровень чакры. Весьма интересный фенотип. Саске не ответил. Он просто смотрел на него снизу вверх, пытаясь отдышаться, чувствуя, как земля под ним плывёт и колеблется, а в ушах стоит оглушительный звон. — Поднимитесь, Саске-кун, — сказал Кабуто. Его голос по-прежнему был ровным, металлическим, лишённым каких-либо интонаций. — Орочимару-сама не любит не пунктуальность. И он, скажу я вам, предпочитает видеть своих… будущих союзников… на ногах, а не ползающими у его порога. Слово «союзники» прозвучало особенно ядовито и цинично. Саске, преодолевая волну тошноты и головокружения, с нечеловеческим усилием воли снова поднялся. Его ноги дрожали, как в лихорадке, но он выпрямил спину, вновь надев, как доспехи, маску холодного, надменного, неприступного Учиха. Он не позволит им, этим тварям, видеть его слабость. Больше никогда. Это был последний бастион его гордости. Кабуто, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл через поле, его тёмный плащ бесшумно волочился по бурьяну. Саске, шатаясь, последовал за ним, его шаги были неровными, спотыкающимися, но решительными. За полем, искусно скрытый густыми, почти чёрными зарослями плюща и колючего, цепкого кустарника, зиял вход в пещеру. Он был неестественно правильной, идеально округлой формы, будто выдолблен не водой и временем, а чьей-то точной, могущественной рукой. Воздух, выходивший изнутри, был тёплым, влажным и тяжёлым. Он нес тот самый, уже знакомый Саске запах — серы, горьких трав и древней, пыльной бумаги, — только теперь он был в разы сильнее, почти удушающим, сладковато-приторным. Они вошли внутрь. Свет снаружи, багровый и умирающий, быстро исчез, сменившись тусклым, зеленоватым свечением, исходившим от странных светящихся мхов и лишайников, растущих на стенах. Тоннель был узким, низким, он уходил вниз под крутым, пугающим углом. Саске шёл, почти падая вперёд, касаясь плечом и ладонью шершавой, покрытой влажным конденсатом стены, чтобы просто не рухнуть. Слышался лишь приглушённый звук их шагов — бесшумных у Кабуто и шаркающих, тяжёлых у него самого, — эхом отдававшийся в каменных лабиринтах, и его собственное, всё ещё хриплое, прерывистое дыхание. Наконец, после бесконечно долгого спуска, тоннель резко расширился, выведя их в обширное, поражающее воображение подземное помещение. Воздух здесь был другим — сухим, прохладным и стерильным, пахло озоном и металлом. Свет был яростно ярким, исходя от множества факелов с неким химическим составом, дававшим белое, бездымное пламя, и причудливых светящихся сфер, закрепленных в нишах стен. Помещение напоминало не пещеру, а гибрид древнего храма и лаборатории. Высокий сводчатый потолок, испещрённый непонятными фресками, колонны, высеченные из тёмного, отполированного до блеска камня. Но вместо религиозных алтарей в центре стояли странные, пугающие аппараты из стекла, блестящей стали и медных труб, полки, ломящиеся от склянок и реторт с разноцветными, пульсирующими жидкостями, и массивные столы, заваленные свитками, чертежами и анатомическими атласами с пометками на неизвестном языке. И в центре этого сюрреалистического, гибридного пространства, в большом, вырезанном из цельного куска чёрного обсидиана кресле, напоминающем одновременно и трон, и хирургическое кресло, сидел он. Орочимару. Он не двигался, просто сидел, откинувшись на спинку, его длинные, смолянисто-чёрные волосы, словно живые, струились по плечам и подлокотникам. Его бледное, почти фарфорово-белое лицо с аметистовыми отметинами вокруг глаз и пронзительными, золотистыми, вертикальными зрачками-щелками было обращено к Саске. На его тонких, почти бескровных губах играла лёгкая, заинтересованная, хищная улыбка. Он смотрел на Саске не как на человека, не как на гостя или ученика, а как взыскательный коллекционер смотрит на редкий, только что приобретённый, бесценный экспонат. С холодным, безжалостным, научным любопытством и нескрываемой, почти физической жаждой обладания. — Саске-кун… — его голос был низким, шипящим, скользким, как прикосновение змеиной кожи. Он прозвучал в гробовой тишине зала, заполнив собой всё пространство, врезаясь в сознание. — Как я рад, наконец, видеть тебя здесь. Во плоти. Я следил за твоим… прогрессом. С большим, нет, с огромным интересом. Саске замер на пороге зала, чувствуя, как по его спине пробегает ледяной, липкий холодок. Этот взгляд, этот голос… они обладали физической силой, проникая внутрь, сквозь броню его воли, сквозь боль, сквозь усталость, сквозь все его защиты. Он чувствовал себя абсолютно голым, разоблачённым, вывернутым наизнанку перед этим существом. — Ты сделал единственно верный выбор, придя сюда, — продолжил Орочимару, медленно, с неестественной, змеиной грацией поднимаясь с трона. Его движения были плавными, текучими, лишёнными человеческой угловатости. Он был высоким, худым до истощения, и его длинная тень, отбрасываемая ярким, безжалостным светом, плясала на стенах, как некое отдельное, демоническое существо. — Мир, который ты покинул… он построен на песке иллюзий. Слабости. Сентиментальности. Они учат тебя любить, верить, защищать, жертвовать собой. — Он сделал бесшумный шаг вперёд. — Но они тщательно скрывают от тебя главное. Они не учат тебя быть по-настоящему сильным. Сильным настолько, чтобы быть выше их жалких правил, их морали, их понятий о добре и зле. Он остановился в нескольких шагах от Саске. Его золотые, гипнотические глаза пристально, дотошно изучали его лицо, его позу, его раны, малейшую дрожь в его руках. — Я вижу в тебе потенциал, Саске-кун. Грандиозный потенциал. Потенциал, который они в Конохе боялись и подавляли. Потенциал, который ты и сам в себе, в глубине души, боялся признать и выпустить на волю. Потенциал стать тем, кем ты рождён быть — не очередным винтиком в механизме деревни, не героем чужой сказки, не солдатом… а силой природы. Богом. Или дьяволом. Это уж как посмотреть. Он протянул длинную, бледную, почти прозрачную руку с неестественно длинными и острыми ногтями, но не для того, чтобы дотронуться, а как величественный жест, приглашающий в новый, тёмный мир. — Я могу дать тебе эту силу. Не обрывки знаний, не сомнительные техники, а ключи. Ключи от дверей, о существовании которых ты и не подозревал. Я могу научить тебя искусствам, от которых перевернется в гробу сам Второй Хокаге. Всё, что мне нужно от тебя… — его зрачки сузились в тонкие, золотые нити, полные бездонного коварства, — …это твоя безоговорочная преданность. Твоя неразбавленная воля. Твоё тело, как совершенный сосуд для древних знаний. И твоя ненависть… твоя прекрасная, всепоглощающая ненависть… как топливо для твоего великого восхождения. Саске стоял, слушая. Слова Орочимару, обволакивающие, ядовитые, падали в ту зияющую пустоту внутри него, как отполированные чёрные камни в глубокий, бездонный колодец, и отзывались гулким, зловещим эхом. Сила. Месть. Ненависть. Власть. Это был единственный язык, который он понимал сейчас. Это были единственные понятия, которые имели для него ценность, которые были реальнее, чем призрачные идеи дружбы, долга или чести. Он посмотрел прямо в золотые, гипнотические глаза Змея. Его собственный взгляд был пустым и тёмным, как космос, но в самой его глубине, в самом ядре его существа, тлела та самая, тёмная, первобытная искра, которую Орочимару так жаждал разжечь в испепеляющий пожар. — Я не буду твоим слугой, — тихо, но с ледяной, стальной чёткостью сказал Саске. Его голос не дрожал, в нём не было и тени просьбы или неуверенности. Это был ультиматум. Орочимару усмехнулся, беззвучно, лишь уголки его губ дрогнули, обнажив идеально ровные, почти хищные зубы. — Я не нуждаюсь в слугах, Саске-кун. У меня для этих… утилитарных целей есть Кабуто. Мне нужен преемник. Ученик. Сосуд. Тот, кто сможет нести моё знамя, когда моё время истечёт. Тот, в ком моё искусство, мои знания, моя сила, сама моя сущность обретут новое, юное, совершенное воплощение. Он снова сделал бесшумный шаг вперёд, сократив дистанцию до интимного, пугающего минимума. Саске почувствовал исходящее от него неестественное холодное тепло. — Это партнёрство, Саске-кун. Симбиоз. Взаимовыгодное соглашение. Ты даёшь мне свою ненависть, свою боль и свой безграничный потенциал. Я даю тебе средства, ключи, знания, чтобы обратить эту ненависть в абсолютную, сокрушительную, божественную силу. Силу, которая позволит тебе не просто убить Итачи… а стереть его из самой памяти этого мира. Имя брата, произнесённое этим шипящим, полным ненависти и наслаждения голосом, прозвучало в тишине зала как удар хлыста. Саске почувствовал, как что-то сжимается у него внутри в тугой, болезненный узел. Старая, знакомая, как сама жизнь, боль, смешанная с яростью, обидой и жаждой возмездия. Он смотрел на Орочимару, на его лицо, являющее собой смесь безмерного знания, коварства и обещания неограниченной власти. Он видел перед собой не спасителя, не наставника. Он видел Дьявола, предлагающего сделку. И он отдавал себе отчёт, что цена за эту силу будет ужасной, неизмеримой. Она будет стоить ему души, человечности, всего, что в нём осталось светлого. Но он также знал, что у него не было другого пути. Путь назад, в мир оранжевых курток и наивных улыбок, был наглухо отрезан его собственным выбором. Путь вперёд в одиночку вёл лишь к гибели в канаве или к позорному возвращению с повинной головой. Этот путь, этот тёмный, опасный, унизительный симбиоз с этим существом, был единственным шансом. Единственным мостом через пропасть. Он медленно, почти незаметно кивнул. Всего один раз. Коротко, резко, как удар гильотины. — Хорошо, — сказал он. И в этом одном слове не было ни капитуляции, ни надежды, ни страха. Было лишь холодное, безоговорочное, фаталистическое принятие неизбежного. — Давай начнём. Улыбка Орочимару стала шире, почти до самых ушей, обнажая неестественно острые клыки. В его золотых, бездонных глазах вспыхнул торжествующий, хищный, ненасытный огонь. — Прекрасно, — прошипел он, и в его голосе зазвучала неподдельная, почти сексуальная радость. — О, это будет прекрасно. Добро пожаловать домой, Саске-кун. Добро пожаловать… в твою новую, истинную реальность. И Саске стоял там, в центре подземного зала, окружённый тенями, странными механизмами и обещаниями силы, которые пахли серой и смертью, и чувствовал, как последние, невыкорчеванные до конца остатки того мальчика, которым он был когда-то, окончательно умирают, растворяются, поглощаются тьмой, которую он сам, добровольно и с открытыми глазами, избрал своим уделом и своим единственным спасением.