Скиталец: Дорога в Никуда

      Тишина. Она обрушилась на мир внезапно, как тяжёлая каменная плита, придавив собой всё — и оглушительный грохот сталкивающихся чакр, и яростные, сорванные крики, и металлический визг тысячи птиц, и сокрушительный рёв лисьего биджу. Теперь в Долине Завершения царила оглушающая, звенящая тишина, тяжёлая и влажная, как саван, наброшенный на только что умершего гиганта. Её нарушал лишь монотонный, неумолимый шелест непрекращающегося дождя, превратившего землю под ногами в холодную, липкую, засасывающую грязь, впитавшую в себя пот, кровь и слезы двух сражавшихся насмерть мальчишек. Саске Учиха стоял. Его тело было не просто сосудом для боли — оно было самой болью, воплощённой в плоти и костях. Каждый отдельный мускул горел своим собственным, уникальным огнём перенапряжения, каждое сухожилие, каждое связка кричало на своём собственном языке о стрессе, который уже давно перешёл все мыслимые и немыслимые пределы человеческой выносливости. Глубокая, обжигающая рана на груди, оставленная сферой Расенгана, — не просто порез, а воронка, выжженная в плоти, — пульсировала в такт каждому удару его измученного сердца, посылая по оголённым нервным окончаниям волны тошнотворного, распирающего изнутри жара. Его правая рука, вывернутая в неестественном положении во время последнего столкновения, безвольно свисала, как плеть, а в глазах, застилавшихся пеленой, плавали кровавые подтёки от лопнувших от напряжения капилляров. Он стоял, почти неосознанно перенося вес на одну, чуть менее повреждённую ногу, и его чёрные, бездонные глаза, лишённые теперь всякого блеска, всякой жизни, всякой мысли, были прикованы к тому, что лежало у его ног, в грязи, смешанной с дождевой водой и его собственной кровью. Наруто. Рыжий. Навязчивый, как назойливая муха. Невыносимо громкий, как звук разбивающегося стекла в тишине библиотеки. Дурак, который не умел, не мог, не хотел сдаваться. Который до самого конца, с пеной у рта, с искрящимися на ресницах слезами ярости и отчаяния, хрипя сорванным горлом, кричал ему что-то бессвязное, нелепое, детское о дружбе, о возвращении домой, о спасении, о каких-то узах, которые сильнее ненависти. Чьи последние, отчаянные, разрывающие душу слова — «Саске! Вернись!» — всё ещё висели в пропитанном влагой, тяжёлом воздухе, смешиваясь с шепотом дождя и собственным свистящим дыханием Саске, создавая жуткий, диссонирующий хор. Теперь он лежал. Безмолвный. Поверженный. Окончательно и бесповоротно. Его ярко-оранжевая куртка, некогда бывшая вызовом всему миру, символом его вызывающей, дурацкой, но такой живой индивидуальности, была разорвана в клочья и превратилась в грязное, промокшее насквозь, бесформенное тряпьё, беспомощно распластанное в луже. Лицо, обычно искажённое гримасой упрямства, озорной ухмылкой или яростным оскалом, теперь было мертвенно-бледным и абсолютно безжизненным, залитым струями дождевой воды, смывавшей с него грязь, пот и собственную кровь, медленно сочившуюся из разбитой губы и множества мелких ссадин. Его грудь едва заметно вздымалась — короткие, прерывистые, хриплые вздохи, больше похожие на предсмертные хрипы утопающего, чем на дыхание живого человека. Саске смотрел на него, и внутри не было ничего. Совершенно, абсолютно, тотально ничего. Ни триумфа победителя, впервые одолевшего своего извечного соперника. Ни гордости за одержанную победу над тем, кого он когда-то, в глубине души, возможно, считал своим эталоном, своей мерой силы. Ни даже примитивного, животного облегчения от того, что этот изматывающий, выплеснувший всю его ярость, всю его боль, всю его накопленную за годы ненависть поединок наконец окончен, и он остался на ногах. Была только пустота. Та самая, до боли знакомая, леденящая душу пустота, что поселилась в его груди, в самой её сердцевине, в ту роковую ночь, когда он потерял всё, что имел, всё, что любил, всё, что составляло смысл его существования. Та самая пустота, которую он все эти долгие, мучительные годы пытался заполнить кипящей, как лава, ненавистью, всепоглощающей жаждой мести, отточенными до блеска, до автоматизма боевыми навыками. Он свято верил, искренне надеялся, что, победив Наруто, доказав своё абсолютное превосходство, наконец-то разорвав последнюю, самую прочную связь со своим старым, слабым, наивным «я», он наконец заткнёт эту чёрную, бездонную дыру внутри, обретёт покой, обретёт цель. Но нет. Стоило стихнуть последним отзвукам битвы, стоило улечься пыли и щебню, как пустота не просто вернулась — она разрослась, стала больше, всепоглощающей, абсолютной. Она была теперь единственной реальностью, единственной неоспоримой правдой его жалкого существования. — Сила… — пронеслась в его голове единственная ясная, отточенная, как клинок катаны, мысль, выжигая все остальные. — Мне нужна настоящая сила. Не та сила, что позволяла побеждать в честном, благородном поединке на экзамене. Не та сила, что вызывала одобрительные кивки учителей или завистливые взгляды сверстников. Не та сила, что добывается упорными тренировками и верой в себя. Ему нужна была сила другого порядка. Сила, перед которой будут бессильны все мольбы, все слёзы, все истеричные, наивные крики о дружбе и долге. Сила, которая позволит ему совершить то, ради чего он дышал, ради чего он просыпался и засыпал все эти годы — стереть с лица земли того, кто отнял у него всё. Сила, которая выжжет в нём, как калёным железом, последние, жалкие остатки жалости, сомнения и той дурацкой, слабой, отвратительной привязанности, что сейчас, как парализующий яд, сковывала его тело, не позволяя сделать последний, решающий шаг в новую жизнь. Он медленно, преодолевая сопротивление каждой травмированной, ноющей мышцы, с почти нечеловеческим усилием воли выпрямил спину. Плечи его расправились, лопатки сошлись, подбородок приподнялся с привычным, высокомерным усилием. Дождь, не умолкая, хлестал ему в лицо, слеплял длинные, чёрные ресницы, струйками стекал за высокий воротник мокрой рубашки, леденил кожу, но он не чувствовал холода. Он чувствовал лишь смутное, отдалённое обещание иной, грядущей боли — той самой, что пульсировала в проклятой метке на его шее, этом клейме, этом даре, этом проклятье. Метка отозвалась на его мрачные, как сама ночь, мысли едва заметным, но оттого не менее жгучим импульсом, короткой, резкой вспышкой, пробежавшей по коже. Это не было неприятно. Это было… обнадёживающе. Живое, заметное напоминание о другом пути. О том, кто мог дать ему то, что он искал. О Орочимару. И тогда он повернулся. Медленно, почти церемониально, с леденящим душу достоинством обречённого принца, спиной к поверженному другу, к своему прошлому, к последним, истаявшим, как дым, остаткам того, что когда-то, в другой жизни, можно было бы назвать жизнью. Его чёрный плащ, промокший насквозь и отяжелевший от воды, тяжело, с мокрым шлепком, поволокся по раскисшей земле, оставляя за собой грязный, безнадёжный след. Его взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по израненному, изрытому воронками полю битвы, и на мгновение, словно прикованный невидимой нитью, задержался на двух исполинских каменных изваяниях, что взирали на них с высоты своих вековых постаментов, безучастные и вечные. Хаширама и Мадара. Основатели. Вечные противники. Вечные пленники собственного конфликта. В их застывших в вечном, бессмысленном противостоянии лицах, в складках их каменных одежд, в направлении их пустых глазниц он видел не пыльную историю, а ясное, как божий день, пророчество. Пророчество о пути, который он, Саске Учиха, избрал для себя. Пути одиночки, изгоя, обречённого на вечную борьбу, на вечную ненависть, на вечное, тотальное отрицание любви, связи, тепла и прощения во имя призрачной, всепоглощающей, бесчеловечной Силы. И он сделал шаг. Первый, самый трудный, самый страшный шаг прочь от этого места. Прочь от человека, который был для него всем. Прочь от последних, невыкорчеванных до конца остатков своей человечности, своего сердца, своей души. — Саске-кун! Вопль, резкий, как удар хлыста, пронзительный, как лезвие, разорвал тишину, разрезал шум дождя, вонзился в его сознание. Голос был полон такого бездонного отчаяния, такой неподдельной, животной муки, что самый воздух вокруг него словно содрогнулся, заколебался. Голос Сакуры. Девчонки. Глупой, наивной девчонки, которая, как и этот рыжий дурак, всё ещё, вопреки всему, цеплялась за призрачные надежды, за детскую, смехотворную иллюзию, что всё можно вернуть назад, всё исправить, всё забыть, как будто ничего и не было. Он не обернулся. Не замедлил шаг. Не дрогнул ни единым мускулом на своём застывшем, как маска, лице. Его ступня, в мокрой, грязной обуви, с глухим, чавкающим звуком опустилась в очередную лужу. Её слёзы, её разрывающие душу, бесполезные мольбы, её боль, её отчаяние — всё это было теперь для него просто шумом. Фоновым гудением, не стоящим ни капли его внимания. Белым шумом на пути к его единственной, истинной, конечной цели. Он шёл, и с каждым шагом, с каждым чавкающим звуком грязи под подошвами, пустота внутри него становилась всё громче, всё весомее, заполняя собой всё внутреннее пространство, вытесняя последние воспоминания, последние эмоции. Она вытесняла острую, грызущую боль от физических ран, заглушала назойливое эхо недавней битвы, поглощала последние, едва тлеющие, почти угасшие угольки чего-то тёплого, светлого, человеческого, что он теперь навсегда, сознательно и бесповоротно, оставлял позади, в грязной, холодной луже под проливным, равнодушным дождём, рядом с тем, кто когда-то, в другой, забытой жизни, был ему ближе, чем брат. Его путь лежал во Тьму. К Орочимару. К Змею, хитрому, коварному, могущественному, который давно, с самого начала, с момента их первой встречи в Лесу Смерти, протягивал к нему свои липкие, опасные щупальца, суля неограниченное могущество, невообразимую силу в обмен на душу, на тело, на волю, на всё, что в нём оставалось от Саске Учиха, от того мальчика из Конохи. И Саске был готов. Он был более чем готов заплатить эту цену. Он с радостью, с холодной, ясной решимостью отдал бы всё, что в нём оставалось человеческого, тёплого, живого, за одну-единственную, ясно видимую возможность поднять руку, вложить в неё клинок и вонзить его в сердце того, кто отнял у него семью, клан, детство, будущее, всё. Он не оглядывался. Не колебался. Он шёл вперёд, в сгущающиеся, непроглядные сумерки, в надвигающуюся, беспросветную ночь, оставляя за спиной не просто поверженного врага, не просто место битвы, а самого себя — того мальчика, который мог краснеть от глупых, дурацких шуток, который мог злиться и дуться из-за поражения на экзамене, который мог, стиснув зубы и пряча смущённую, невольную ухмылку, называть кого-то своим «товарищем», своим другом. Впереди, за пеленой дождя, в густеющем мраке между деревьями, зияла только тьма. Глубокая, абсолютная, беззвёздная. И Саске, без тени сомнения или страха, шагнул в её раскрытые, холодные, обещающие объятия, как утопающий шагает в воду, чтобы наконец перестать бороться.