облегчение

Не зли моих ангелов,

Они исповедуют

Добро беспощадное

Как вид милосердия. ©

В один момент Баки вдруг понимает, что испытывает облегчение, когда барон выходит из комнаты. Между ними сказанные и несказанные слова, они, словно нагретый дрожащий воздух летом, мешают ясно видеть, ясно думать. Это давит, пространство вокруг становится тяжёлым и липким и, кажется, уменьшается, уплотняется с каждой секундной. Случайная тишина, которой оба стараются не допускать, вибрирует невысказанным ещё и не сделанным. И Баки чувствует, как невольным вздох облегчения покидает его грудь, когда барон выходит из комнаты. И это так ужасно неправильно, так несправедливо по отношению к Гельмуту, но Баки ничего не может с собой сделать. Он прячется, он сбегает, он больше не говорит с бароном ни о чём, кроме работы. А тот и не сопротивляется, не спрашивает ничего, не задаёт больше болезненные и правильные вопросы. То, чего Гельмут с самого начала ожидал от Баки, наконец случилось. И Гельмут снова замолкает. Не совсем конечно. Он всё ещё спорит иногда о миссии, задаёт какие-то простые бытовые вопросы, иногда вроде даже шутит, но Баки слышит, что на самом деле Гельмут совсем не говорит. Не говорит по-настоящему. И это тоже неправильно. И с этим осознанием разницы между тем, что дóлжно и тем, что он делает, внутри Баки пробегает какая-то трещина. Трещина ширится с каждым днём и внутри неё ничего нет, простое пустое абсолютное ничего. И с каждым днём трещина занимает в Баки всё больше и больше места, он начинает проваливаться в неё, кошмаров становится больше, они становятся холоднее, будто из трещины сквозит, будто этот сквозняк из совсем другого места приносит новые и новые кошмары. Странные кошмары, эти новые изломанные искаженные кошмары. Баки со злостью думает, что общение с неправильным, непонятным, странным бароном отравило даже его кошмары, даже они лишились нормальности, понятности, предсказуемости. Баки смотрит в зеркало и снова видит чужака. Баки не нравится этот чужак. Ему Баки тоже, кажется, не нравится. *** Баки смотрит на человека. Человек привязан к стулу, безоружен. У человека ровно посередине лба аккуратное отверстие. Десять секунд назад туда аккуратно вошла пуля. Баки чувствует как гулкая пустота внутри него разрастается всё шире. Он поднимает глаза на Гельмута. — Почему? Барон впервые за долгое время смотрит открыто и прямо. — Потому что мы не знаем широту связей Валентины и из тюрьмы он мог дать знать, что раскрыл ценную информацию и кому он её раскрыл. Баки не понимает, что чувствует. Что-то до ужаса похожее на обиду и разочарование. Как глупо. Нашёл, кем очаровываться и в кого верить. Обиднее всего было то, что он только теперь осознал, насколько действительно доверял Гельмуту. И как хорошо забыл о том, что они были совершенно, фундаментально разные. Гельмут может быть даже пулю за него поймал бы. Но не стрелять ради него Гельмут не умел. — Джеймс, он не был хорошим человеком, — голос барона отвратительно спокоен. Баки не находит в себе сил сказать хоть что-нибудь. Он бросает последний взгляд на мёртвого человека, на застывший теперь навсегда страх на его лице, и выходит прочь.