облегчение

Я злой человек, злой человек. Я твой человек, твой человек. ©

Баки чувствует, как начинает сходить с ума от муторной тишины между ними. Гельмут всё больше и больше заворачивается в свой кокон фальшивого спокойствия, но Баки видит, что барон уже начал закрашивать всё более темнеющие синяки под глазами. Оэзник, порой завозивший какие-то документы и что-то, подозрительно напоминающее оружие, уже несколько раз передавал Гельмуту пачки снотворного. Они думали, что Баки не видел этих безмолвных передачек. Он видел. Барон начал пить коньяка больше, чем вина. Он стал больше курить. Баки чувствует, что пустота внутри становится всё больше, что в неё утекают не только эмоциональные, но и физические силы. Гулкая тоска накрыла их брюссельский дом тяжёлым, непроницаемым для свежего воздуха покровом. *** Баки раздражён. Всё пошло не по плану, информация о тайной встрече Валентины с кем-то им неизвестным оказалась устаревшей и все установленные камеры и микрофоны транслировали лишь пустоту и тишину. Графиня перенесла встречу. И Баки злился. Уже несколько месяцев Валентина словно змея выворачивалась из их рук. Она стояла слишком высоко, работала слишком тонко, её нельзя было просто схватить и прижать – не было прямых доказательств. Барон наверное, будь его воля, просто уложил бы её ласково и быстро в гроб, и дело с концом, но графиня во-первых была безумно осторожна, а во-вторых была ценным источником информации и кто знает каких секретов. Баки знает, что лишь второй пункт – настоящая причина, по которой Земо ещё не прострелил графине лоб. И они пытаются найти обходные пути, но все пути ведут в молоко и растворяются в нём. Даже Гельмут, куда более привычный к такой работе, стал более раздражителен. Баки же чувствовал себя зверем на привязи. Вот и теперь Гельмут, отражение самого себя из Риги, заваривает чай, пока Баки мечется, пишет Сэму, Хоакину, ругается и неосторожно налетает на мебель, заставляя её скрежетать ножками по паркету. Барон только хмурится немного, и Баки раздражает его сдержанность. Он знает теперь, что это всё не по настоящему. Что там, глубоко внутри, плещутся злость, усталость, привязанности, ненависть, отчаяние и горе. Баки раздражает, так раздражает, что после всех разговоров, после всех слов, барон так и не начал снимать эту маску с лица. Она проросла к нему и отходила только с кровью. — Чаю, Джеймс? Баки почти рычит. Он не бьёт чашку, это было бы уже смешно. Он просто вырывает её из рук Гельмута и с резким дзынь ставит на стол. — Не хочу я чай, — зло рычит он, — Я хочу, чтобы хоть раз, хоть один грёбаный раз всё пошло так, как надо! Барон чуть плечами пожимает. — В жизни редко что-то идёт так, как надо. Хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах. — Ты атеист. — Ты тоже. Теперь по крайней мере. Разве нет? Барон всё ещё спокоен, и это бесит бесит бесит. — И на кой же чёрт тогда я… — Баки спотыкается на долю секунды, — мы тебя из тюрьмы доставали, раз в итоге от тебя никакой пользы?! Вот теперь на лице барона наконец появляются эмоции, Баки добился, Баки отодрал приклеенную маску. Отодрал и смотрел, как начинает сочится кровь. — А я знаю зачем? — барон чуть шипит и акцент становится острее, — я тебя не просил. Ты сам вытащил, сам поставил перед фактом, сам решил, что мы будем работать вместе. Джеймс, почему тебе вообще в голову пришла мысль, что доставать меня из тюрьмы разумно? Как ты вообще мог дойти до такого решения? Ладно единожды, но дважды? Гельмут напряжён, корпус наклонен к Баки, он теперь тоже рассержен и ноздри его хищно раздуваются как у зверя. Он чует свою кровь, он устал быть в уязвимом положении и он хочет хоть немного куснуть Баки в ответ, почувствовать кровь чужую. — Ты же знал, что я такое. И думаю память тебе не отшибло, ты помнишь, что я с тобой сделал. Так зачем? — барон наконец чувствует привкус крови на языке и не может остановиться, — Неужели было мало? Хочется ещё? — последние два слова он почти мурлыкает, но взгляд у него змеиный. Баки замирает. В первую секунду он чувствует лишь непонимание. В голове звучат эхом одновременно печальное “Ты стал мне дорог” и ядовитое “Хочется ещё?”. Он не понимает, как это может сказать один человек. Он смотрит на Гельмута и видит в его глазах злость, которой давно там не видел. Глаза его, кажется, стали ещё темнее, челюсти сжаты, на прикушенной раньше губе выступила кровь, и барон безотчетно слизывает её, не давая ей запечься. Замешательство снова сменяется злостью, возросшей теперь десятикратно. Пластины в руке Баки перестраиваются, жужжат слегка, выдавая его напряжение, готовность в любой момент ударить. — Я тебе уже говорил. Мне показалось, что стал каким-то другим. Ты даже нашёл причину для таких изменений и любезно мне её предоставил, — напоминает Баки, и Гельмут сжимает кулаки до белых костяшек, — или может не нашёл, а придумал. — Я никогда не лгу о таком, — Гельмут, кажется, хотел бы звучать холодно, но в голосе звенит сдерживаемая ярость. — А почему тогда ты не мог послушать меня и просто не убивать?! Хоть иногда просто не убивать?! — Многие дни кипящее негодование наконец выплеснулось. — Потому что ты вытащил меня из Рафта, чтобы я помогал тебе с миссией. И я делаю то, что на благо миссии, то, что ты сам не хочешь делать, и я это уважаю, я не ставлю тебя в позицию, которая вынудила бы тебя убить. Ты думаешь, если бы я вдруг захотел поиграть, если бы я действительно был тем, чем ты меня считаешь, я бы не придумал, как загнать тебя в угол и вынудить кого-нибудь убить? Просто забавы ради. Баки больше не может сдерживаться и впечатывает Гельмута в стену, сжимая его горло. Барон больно бьётся затылком и спиной, воздух выбивает у него из лёгких и он хрипит, пытаясь вздохнуть. Он чувствует, что пальцы на его горле тёплые, мягкие, живые, и из его груди вырывается сбитый резкий смешок. — Да что с тобой не так?! Что такого смешного ты увидел? Баки встряхивает Гельмута и снова прижимает к стене. Чуть ослабляет хватку, позволяя Гельмуту говорить, ожидая ядовитых слов и грубостей. — Даже сейчас ты на самом деле не хочешь мне навредить. Такой хороший, — ласково тянет Гельмут, поднимает руку и касается костяшками пальцев скулы Баки. Баки отшатывается, — Я же сказал, Джеймс, я вовсе не хочу, чтобы ты шёл против своих принципов. И не пытаюсь вынудить тебя идти против них. Так почему ты хочешь, чтобы я отказался от своих? Я не взорвал ООН, не убил невинных, я просто пристрелил очень, очень нехорошего человека. Механизмы внутри Баки коротят, всё, что он чувствует, это костяшки пальцев барона на своей щеке. Ему кажется, что кожа чуть покалывает от того, какое это касание нежное, мягкое, не касание почти – полукасание. А в руку ему отдаётся сошедший с ума пульс барона, он чувствует жар его кожи всей ладонью, ясно видит, как на месте его пальцев скоро растечётся синева. И контраст между этим полукасанием и его крепкой хваткой на горле барона заставляет его расслабить руку, отпустить барона, сделать шаг назад. Джеймс, не отвечай на слова насилием, отвечай на слова словами, звучит в голове нежный полузабытый женский голос. Мамин голос. Она тогда далеко не в первый раз вытирала ему сбитые колени и костяшки пальцев, прикладывала холодное к горящей скуле и лаского ворчала на него. Позже он будет также ухаживать за Стивом. Но это будет позже, а тогда их было только двое, он и мама, мама и он. Баки трясёт головой. Осколки прошлого иногда возвращались к нему, они кололись под кожей и отвлекали от настоящего. Он пытается выровнять дыхание и смотрит снова на барона. У того глаза покрылись поволокой, он будто пьян слегка, но это не алкоголь, это выброс эмоций и адреналина, опьянение кислородом. Баки осторожно разжимает хватку, и Гельмут опускается наконец на пол полной стопой, а не полувесит в воздухе. Он горбится, чуть пошатывается и трёт горло чуть трясущимися пальцами, кашляет. — Прости, — выдавливает Баки, — я не должен был. Гельмут усмехается и лицо его снова искажается от боли на мгновение. — Но увлёкся? Баки только кивает молча. Гельмут выпрямляется наконец, достаёт из кармана упаковку сигарет и закуривает прямо на кухне. Он даже форточку не открывает, ему сейчас всё равно, совершенно всё равно. Он втягивает дым и сразу закашливается хриплыми каркающими звуками. Баки смотрит на содрогающиеся плечи Гельмута и чувствует, как ярость отступает. Остаётся только ощущение, что всё у них как-то глупо и бестолково. Баки наливает воду в стакан и практически впихивает его в руки барону. Он кивает благодарно и пьёт крупными, жадными глотками. Допив, он отставляет стакан, снова затягивается, давит упрямо кашель и смотрит на Баки. Адреналиновый кайф немного схлынул, и барон выглядит теперь более трезвым. Он склоняет голову на бок и рассматривает Баки. — Полегчало? Баки мычит что-то не очень внятное. Барон кидает сигарету в стакан, и она гаснет с тихим кратким шипением. Он делает шаг вперёд. Он больше не на расстоянии вытянутой руки. Он близко и Баки чувствует его дыхание отдающее табаком. — Джеймс, — голос у барона неожиданно серьёзный, — ты можешь думать обо мне, что тебе угодно. Я не буду возражать. Я прошу тебя поверить только в одно. Я никогда, никогда не вру о своих привязанностях, — он молчит несколько долгих секунд, — и если я сказал, что ты мне дорог, значит ты мне дорог. Баки сглатывает и чувствует, как холодный страх снова разрастается у него в животе. Чувство свободного падения настигло теперь его и наяву. Барон видимо сделал какие-то свои выводы, глядя на окаменевшее лицо Баки. Он кивает понимающе и делает шаг назад. Дистанция восстановлена. — Об этом я никогда не совру, — ещё раз повторяет он тихо и прежняя привычная усталость снова возвращается в его голос, — поверь мне в этом. Баки думает, что самое разумное это не верить. И прежде это было самым разумным, а уж теперь, после этой вспышки злости, и подавно. Но не чувствует недоверия. Эта вспышка эмоций будто бы наоборот напомнила — барон живой, он может злиться, он может чувствовать. Привязанности не избавляют людей от самых разных эмоций, они лишь делают их сложнее. Баки кивает. — Верю. Барон прислоняется к стене, откидывает голову назад, тихо ударяясь затылком – эхо того удара, с которым Баки приложил его об стенку — прикрывает глаза и расслабляется, плечи опускаются, морщины уходят со лба. На его лице облегчение. — Спасибо, Джеймс. Баки чувствует, что нужно сказать что-то ещё, но он не находит нужных слов. Обжигающий холод страха ушёл из живота, но ощущение свободного падения всё ещё с ним. Несказанные слова продолжают тяжело лежать в груди, но сказать страшнее, чем жить с тяжестью. Он привык так жить, у него богатый опыт молчания. Он молчал о важном задолго до гидры, но гидра научила его молчать вообще обо всём. Тишина остаётся ненарушенной. На кухне пахнет сигаретным дымом.