облегчение

— Ты приготовишь сегодня ужин или мне заказа… Баки спотыкается, не договорив. Барон сидит за барной стойкой и вертит в руках белый осколок тонкого фарфора. На фарфоре цветёт цветок. — Помнишь, Джеймс, как ты обвинил меня в сокрытии важной информации от тебя ради сохранения рычагов? Баки угукает. Барон не поднимает взгляда, тонкие пальцы поглаживают лепестки. — На самом деле то, что я знаю, не стоило ни такой секретности, ни такой злости. Он молчит несколько секунд. — Я знал Валентину ещё двадцать два года назад. Я был начинающим военным, хотя уже имел довольно высокий чин и допуск из-за связей семьи. Она была состоявшейся профессиональной шпионкой Латверии. На самом деле она была даже не двойным агентом, она была наёмником без принципов – кто больше заплатит, тот и получает её преданность на крайне ограниченный отрезок времени. Она успела поработать на правительства Латверии, Заковии, России и США, на ЩИТ, ГИДРУ и на и то и другое сразу и на ещё целую кучу организаций, часть из которых неизвестна даже мне и тебе. Даже в любовницах Фьюри была однажды замечена. Многогранная личность в общем. Большую часть ты к этому моменту и так знаешь. Весь мой секрет в общем-то был только в том, что я однажды работал с ней, и что однажды она навещала меня в тюрьме с предложением побыть тактическим консультантом в некоторых её операциях. Я отказался. Баки вспоминает, как сильно Гельмут боится бездействия, тишины в голове, и удивляется, что тот не схватился за возможность работать над чем угодно, лишь бы работать. Впрочем, в чём-чём, а в отсутствии принципов и стандартов барона было не упрекнуть. — И это всё? — Да. Барон гладит острые край осколка, слегка надавливая на него пальцем. Не до крови, а так чтобы лёгкая боль немного отвлекала. — И почему ты так защищал эту тайну? — Привычки. Страхи. Упрямство, — он хмыкает, — но в основном просто привычка скрывать всё, что можно скрыть. — Почему рассказываешь теперь? — Это… Предложение мира? Или символическая капитуляция, как тебе больше нравится. Обещание скрывать от тебя меньше. Баки усмехается. — Если бы ты сказал “ничего от тебя не скрывать”, я послал бы тебя лесом и назвал лжецом. Скрывать меньше звучит чуть правдоподобнее. — Лгать тебе я тоже стараюсь меньше, — Гельмут пожимает плечами, — так что предлагать больше, чем готов дать, я бы не стал. Баки рассматривает Гельмута будто первый раз его видит. — Почему? Почему всё так? — он неясно проводит рукой, — Почему ты такой? — Какой? — в голосе искреннее вроде бы непонимание. Баки пытается подобрать нужные слова и это неожиданно сложно. Механизм, который отвечал за свободную и вольную речь, слишком заржавел за семьдесят лет и теперь режет отчаянным скрипом мозг каждый раз, когда Баки пытается подобрать верные слова. — Не такой как в Мадрипуре и Риге, — наконец сдаётся он, не найдя правильного описания. — Добавь к списку Берлин для полного комплекта, — барон звучит неожиданно сухо. Баки морщится. — Ну зачем… А вообще нет. Ты прав. Я добавлю Берлин. Потому что ты в Берлине, ты в Мадрипуре и Риге и ты сейчас ведёте себя как три разных человека. И если разницу между первым и вторым я понять могу, то между вторым и третьим, нет. Объясни, Гельмут. Пожалуйста. У меня ощущение, что я стою на зыбкой почве, которая в любой момент уйдет из под ног. Я не понимаю тебя. Баки прикусывает язык, замолкает. Это обмен, думает Баки. Откровенность за откровенность. Только поэтому вылезло вдруг это признание в собственной уязвимости. Барон молчит долго. Очень долго. Баки начинает думать, что он ничего не ответит, но наконец Гельмут отрывает глаза от окна и встречается с Баки взглядом. — Тогда, в Мадрипуре и Риге, ты всё ещё был средством для достижения цели. Не как в Берлине, но как временный союзник и как кто-то, кого я могу использовать в своих целях. Баки хмурится, хотя в словах барона нет ничего неожиданного. — Что изменилось? Барон не отводит больше глаз. — Ты больше не средство. Я не мо… я не буду использовать тебя в своих целях без твоего ведома и согласия. — Почему? Барон молчит. Снова молчит, и Баки злится. — Почему, Гельмут? Он забрал дарованное право молчать, и Гельмут склоняет голову уже не в благодарности, а в смирении. И всё же глаз он не отводит. — Потому что ты стал мне дорог. Баки требуется несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного. Барон не мог сказать это. Ему послышалось. Баки проигрывает этот момент ещё раз, видит перед мысленным взором, как барон открывает рот, как он говорит, слышит, как эти слова звучат. Слова невозможные для их общей истории. Он врёт, понимает Баки. Он обещал не лгать и он лжёт. Баки делает шаг назад. Он ожидает увидеть на лице Гельмута что угодно, но не понимание. Будто тот ждал, что так будет. Был абсолютно в этом уверен. Кажется, ему почти не больно. Или больно ровно в той степени, в которой он ожидал, произнося эти слова. Баки совсем, совсем ничего не понимает. А Гельмут кажется сложил наконец свой странный новый карточный домик. Баки не знает, что является фундаментом этого домика, но иначе объяснить как минимум внешнее идеальное спокойствие барона не может. — В каком смысле? — В самом прямом, Джеймс. Ты дорог мне. Как человек, не как ресурс или оружие. Я знаю, что это было бы следующее, что ты спросил. Баки всё ещё стоит в дверях на кухню, барон всё ещё сидит по другую сторону барной стойки. Баки может просто развернуться и уйти от этого странного разговора. Он не двигается с места. — Почему? Барон хмыкает. — По совокупности причин. Баки хмурится. — Джеймс, я не издеваюсь. Просто привязанности работают именно так, тебя не кажется? Качества, которые я в тебе вижу, время проведенное вместе в работе над общим делом, мои травмы и особенности характера, твоя красота, удачное или неудачное – как посмотреть – стечение обстоятельств и простая случайность. Барон будто уравнение перед ним нарисовал. Как будто его привязанность это такой закономерный итог при данных вводных. Как будто это не что-то странное, ненормальное, не для них созданное, а просто математическая задачка с логичным и единственно верным ответом. Барон трёт большим пальцем тыльную сторону ладони и Баки цепляется взглядом за этот жест. Он тратит долгие секунды на рассматривание сцепленных рук Гельмута. Потом поднимает взгляд. После того, как один раз залезаешь в чью-то голову, каждый последующий всё проще и проще. Пазл снова складывается. Новый карточный домик барона стоит на этом уравнении. На уверенности в закономерности результата. Барон решил, что привязаться к единственному живому существу рядом это закономерно и предсказуемо и точно также закономерно, что Баки будет испытывать к нему в лучшем случае простую неприязнь. И барон решил жить со своей привязанностью как с обычной данностью. Что есть, то есть, и ничего не поделаешь. Солнце садится на западе, барон привязан к Джеймсу, Джеймс хочет быть как можно дальше от барона. Всё просто, понятно, не требует никаких дополнительных решений. Даёт новые аксиомы, на которых можно строить жизнь. Баки хочется побиться головой об стенку. То, как работают мозги барона, его иногда просто убивает. — Почему ты никогда не подходишь ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Барон теряется на секунду. Он не ожидал этого вопроса. — Я уважаю твоё личное пространство? — он звучит забавно неуверенно. — Не неси чушь. Ты будто линейкой отмеряешь. Никогда ближе, если нет острой необходимости. Но и никогда дальше, если это возможно. Барон снова берёт в руки осколок, рассматривает его, поднимает взгляд обратно на Баки. — Это компромисс между моим желанием быть рядом и уважением твоего личного пространства. Баки вздыхает. — Господи Иисусе, как с тобой тяжело, Гельмут… — Прошу прощения, но ты сам требовал ответов. — Да я не об этом. Не о… не о привязанности твоей. Я о том, как работает твой мозг и как ты видишь и воспринимаешь мир, себя, меня. Гельмут склоняет голову набок. — Что ты имеешь в виду? — Вот ты какой реакции от меня ждал на своё признание? Над этим ответом Гельмут не сомневается ни секунды. — Удивление. Отрицание. Отторжение. Гнев. Пара разбитых чашек. Презрение. Смирение, потому что работать вместе всё равно надо. Сокращение не рабочего совместного времени до минимума. Баки снова мысленно стучится головой об стенку. — Ты идиот, Гельмут. Барон слегка приподнимает брови. — Ты правда считаешь меня настолько плохим человеком, что думаешь, что я буду испытывать презрение и гнев в отношении тебя, потому что ты, оказывается, человек и способен на какие-то чувства? — Но, учитывая нашу совместную историю, у тебя есть право… — Право, Гельмут. Право, не обязанность. Не отнимай у меня снова право на выбор. Гельмут затихает. Баки снова разрушил карточный домик и сделал это так мягко и аккуратно, что барон просто сидит и в тихом замешательстве смотрит на руины. Солнце не село на западе. — То есть ты не зол? — Нет. Барон вдруг шипит как рассерженная кошка. Баки удивлённо оглядывает его и понимает в чём дело. Барон всё же сдавил осколок в своей руке слишком сильно. Острый край врезался в ладонь, разрезав линию жизни и любви. Кровь капала на цветок, окрашивая белые лепестки в алый. — Зачем вы красите эти розы, — пробормотал Гельмут уставившись на свою руку словно она ему не принадлежала. — Это не розы. — И мы не будем играть в крокет. Баки снова тяжело вздохнул. — Пойдём, Алиса. — Куда? Барон всё так же меланхолично созерцал красные цветы. Этот разговор оказался ещё тяжелее, чем он рассчитывал. — Аптечку искать. Вот ты вроде такой умный, а иногда такие очевидные вещи не понимаешь. Барон удивлённо смотрит на Баки, но не сопротивляется, когда тот тащит его перевязывать руку. Баки знает, что этот разговор ещё не закончен. Он прекращен на сегодня, но точно не закончен. Но Баки совершенно без понятия, как и когда он продолжится и закончится.