облегчение

Поведение барона не слишком меняется после этой беседы. Он всё также язвит, готовит обеды и ужины, лезет на рожон на миссиях, делает и говорит то, что его не просят делать и говорить. И всё также оказывается в спальне Баки каждый раз, когда он просыпается от кошмара. Таких сильных приступов ПТСР, чтобы Баки не узнавал Гельмута, больше не случалось, но всё же после кошмаров он конечно не чувствует себя хорошо и спокойно. И Гельмут каждый раз как заклинатель змей находит способ его успокоить. Приносит стакан воды, заставляет дышать в определенном ритме, называть предметы вокруг и говорит, говорит, говорит… Как-то очень правильно говорит – уверенно, почти властно, но мягко. Давая якорь в реальности, за который можно держаться, но ничем не напоминая голоса хэндлеров, звучащие в голове Баки особенно громко после пробуждения. Иногда, совсем редко, когда Баки задыхается и ничего не помогает и кошмар перетекает в паническую атаку, Гельмут кладёт ладонь ему на предплечье. И Баки цепляется за неё, как за единственный способ всплыть наверх, перестать тонуть в ледяной, темной воде, в которой ничего не видно и немеют мышцы. Он крепко хватает Гельмута за руку, будто боясь, что он отстранится. Вторую свою ладонь он кладёт на грудь барону, помещает её напротив сердца. Баки слышит пульс Гельмута, чувствует как он отдаётся в пальцы сжатые на запястье, в пальцы лежащие на груди, и этот метроном помогает тогда, когда ничто больше не помогает. Метроном всегда даёт осечку, когда Баки хватается за руку и притягивает Гельмута ближе, нарушая проклятое правило вытянутой руки. Обычно барону нужно полминуты, долгие тридцать секунд, чтобы выровнять собственное дыхание и пульс. Он знает, что именно из-за них Баки так цепляется за него. А Баки не замечает, в каком именно момент начинает ассоциировать барона с безопасностью. *** Баки вообще не замечает многое из того, что происходит в его собственной голове. Он не любит её содержимое и предпочитает лишний раз в нём не копаться. *** Они завтракают всегда тихо, только посуда иногда чуть звякает и чайник кипит. Ночь даёт им немного отдыха и много усталости. Шаг вперёд, два назад. Ни у кого обычно нет сил говорить утром и они молчат. Месяцы назад это была тишина наэлектризованная, полная невыплеснутого напряжения и скрученных в пружины острых фраз, готовых в любой момент распрямиться и хлестнуть противника. Теперь же они просто молчат и это на самом деле так бесконечно хо-ро-шо. Эти сорок минут тишины Баки лелеет как величайшее сокровище, краткий миг между днём, полным проблем и задач, и, ночью полной кошмаров. *** Баки рассматривает лицо Гельмута. Его глаза закрыты, луна очертила прямой нос и брови, тонкие губы, чуть вьющиеся волосы. Он спит на соседней подушке, рядом с Баки. Он не заметил, когда барон начал оставаться с ним не случайно, не один раз, не пару раз, не просто потому что это особенно тяжёлая ночь. Когда барон вдруг стал оставаться после каждого его кошмара. Они не обсуждали это, просто барон тихо сидел рядом, а потом в какой-то момент сдавался и обессиленно опускался на подушку рядом. Баки не возражал. Баки помнил, как тяжело обычным людям спать так мало, как спал барон. Баки смотрит внимательно, ему кажется, что что-то не так. Что-то в пульсе барона, в его дыхании ему не нравится. По щеке барона стекает слеза. Баки резко вдыхает, чувствует, как воздух болезненно распирает ему лёгкие. Кошмары Баки состоят из оглушительного крика. Оказывается, кошмары барона состоят из оглушительной тишины. Баки аккуратно касается плеча барон. — Гельмут? Он слышит непривычное беспокойство в своём голосе. — Гельмут? Ресницы дрожат несколько секунд, потом барон открывает глаза. Он выглядит потерянным, он только что был не здесь, не сейчас и не с Баки. — Джеймс? — Да, Джеймс. Ты как? Барон вздыхает. Долгие секунды он медленно выравнивает дыхание, потом наконец поднимает взгляд на Баки. — Я в порядке. Баки рассматривает его с явным недоверием. — Гельмут… — Ммм? — Ты обещал меньше врать. Барон хмыкает как-то безнадежно и прикрывает глаза. — Хорошо... Нет, Джеймс, я не в порядке. Чем тебе поможет эта информация? Баки ничего не отвечает, просто приподнимает Гельмута за плечи, усаживая его в вертикальное положение, и притягивает ближе к себе, сжимает в объятиях. Барон издаёт приглушённый задушенный звук, но не сопротивляется. Минуты текут. В какой-то момент Баки чувствует, как плечи барона медленно опускаются, а спустя ещё несколько минут он ощущает, как что-то горячее и влажное падает ему на голые плечи. Плакал барон так же беззвучно, как видел кошмары. Баки ничего не говорит, просто гладит Гельмута по спине живой рукой и чувствует, как что-то внутри него ломается. Что-то составлявшее важное его представление о мире, о себе, о Гельмуте. Он держит Гельмута крепко-крепко и слышит, как внутри расходятся трещины. *** Металлическая рука пробивает спину и грудь Гельмута насквозь. Солдат не чувствует тепла ещё недавно бывшего живым сердца в пальцах своей мертвой руки. Горячая кровь скрывает её холодный серебряный блеск. Солдат не видит лица Гельмута. Он выдергивает руку из тела и оно падает на землю, но глухого удара нет. Солдат наблюдает как со звоном труп Гельмута рассыпается осколками будто фарфор. На острых краях расцветают красные цветы. Баки просыпается и расширенными от ужаса глазами смотрит на Гельмута. На живого Гельмута. Он пытается перестать видеть дыру там, где должна быть грудная клетка, картинка прилипла к сетчатке глаза и отодрать её не получается. Такое раньше ему не снилось никогда. Слишком извращённо вывернуто, слишком…. Слишком. Его кошмары всегда были или правдой или крайне реалистичным подобием правды. Они были страшные, но они были отвратительно близки к реальности. А что это такое? — Джеймс, дыши, — привычная просьба, привычный голос, — дыши вместе со мной. Баки слушает дыхание Гельмута, его грудная клетка движется, он жив, жив, жив, и пытается вернуться в реальность. — Я тебя убил. — Возможно. Но не здесь, не сейчас. Сейчас я здесь и я жив. Баки сидит сгорбившись, он искривленное отражение Гельмута, который с идеально прямой спиной сидит на снова идеально выверенном расстоянии в позе лотоса, руки сцеплены в замок и лежат меж коленей. Баки касается живыми пальцами его груди, чувствует как сердцебиение отдаётся ему руку. Он смотрит на Гельмута растерянно. — Всё хорошо, Джеймс. Хорошо. Баки видит, что тени, залёгшие под глазами барона, стали темнее, морщины на лбу глубже, тремор сильнее. Барон почти не спит. Баки начал бы винить собственные крики, но он помнит не столь сильные, но всё же похожие следы усталости на лице барона и в берлинской тюрьме. У него бессонница и она стала хуже. И вот причиной ухудшения вполне мог стать и Баки. — Ты ведь не спишь. Почему? Из-за меня? — И да, и нет. Я давно не спал спокойно. У меня ведь были кошмары даже до… до всего. До Нови-Града. Я военный, Джеймс. Я плохо сплю последние лет тридцать. — Но теперь хуже? — Теперь хуже. — Почему? Барон тихо, немного надтреснуто смеётся. — Сердце снова беспокойным стало. Это всегда приносит новые кошмары. Баки вздрагивает и перед его глазами встают осколки собственного сна. Красные цветы обжигают своим цветом и смыслом.