облегчение

Он правда старается. У него не получается. Барон словно яркое пятно на стене – чем больше стараешься его не замечать, тем больше оно притягивает взгляд. Сэм вёл себя так, будто Баки нормальный. Странный, со своими заскоками и особенностями, но глобально, фундаментально нормальный. Это приносило облегчение. Но Баки не был нормальным. Барон Земо же не смотрит на него как на обычного человека. Но как на больного или ненормального тоже не смотрит. Кажется, что Земо вообще так и не налепил на него ярлык. Он просто с любопытством изучает его, рассматривает, тыкает острой иглой слов и смотрит на реакцию, но не даёт понять, что же он собственно о нём думает. Это утомляет. Баки не привык общаться с такими людьми. Барон сложный. Его базовые человеческие настройки были сломаны давным давно и с каждым годом ржавели всё больше и вели себя всё страннее, будто загадочный часовой механизм, который каким-то образом показывает идеально верные астрономические данные стрелками для часов и минут, одновременно, совсем уж непонятным образом, тихо играя Бетховена. Данные верны, Бетховен идеален, но часы так работать не должны. Иногда Баки почти кажется, что в Земо есть что-то от безумного. Он не сошёл с ума, нет. Но он прошёл по этой грани, заглянул в эту бездну и, смотри он чуть дольше, бездна посмотрела бы в ответ. Баки помнит глаза Земо на советской базе гидры в Сибири. Это был раненый зверь, из которого целый год вытекали кровь и рассудок, оставляя лишь боль течь по венам. Человек в нём выжидал и рассчитывал, строил планы и пользовался терпением и опытом, но зверь вёл вперёд по этому пути, видел эту единственную цель. Зверь успел застрелиться, достигнув своей единственной цели. Человеку не подарили этой милосердной смерти и оставили жизнь. Оставили и этот непонятно как работающий разум. В Сибири в Земо горел странный огонь, теперь же Баки порой кажется, что он говорит с мёртвым, холодным, как воздух в морге, существом. Даже Нагеля Земо застрелил как мертвец. Мертвец, слишком хорошо помнящий свою жизнь, но мертвец. И всё же что-то в его глазах тогда мелькнуло, заставив Баки вспомнить Сибирь. Барон не безумен, но близко знаком с безумием. Баки думает, что, возможно, это его остатки заставляют барона говорить с ним, шутить с ним, читать ему вслух код, с неожиданно бесхитростным любопытством глядя прямо в глаза, ожидая реакции. Не бояться его. А может быть это просто его способ притвориться живым. *** Баки забывал, что живых мертвецов не бывает. Что барон Гельмут Земо не труп ещё. Забывал, потому что воспоминание о теплой, бьющейся, как бабочка за ледяным стеклом, жизни в глазах Гельмута у мемориала слишком тревожило его, ломало его представление о бароне. Тревожило желание барона расправиться наконец с этой бабочкой со сломанными крыльями. Желание избавиться наконец от боли. От бесконечной, удушающей, ослепляющей боли. *** Порой Баки воет по ночам от воспоминаний. Мокрый хруст, кровь, стекающая по лицу, попадающая в глаза и на губы. Соленая. Горькая. Отчаянный крик. Детский крик. Крики крики крики. Выстрелы. Громкие, оглушающие. Боль, вспыхивающая в висках так ярко, что он готов сделать что угодно, готов убить кого угодно, лишь бы ему позволили умереть. Баки просыпается от собственного крика. Баки не справляется. *** Баки забывал о том, что Гельмут ещё жив, потому что мысль о том, что тот тоже может выть по ночам от горя, слишком большая и тяжёлая, она не умещается в уставшего от боли Баки. *** Баки часто, слишком часто просыпается от собственного крика. Как легко, играючи, ломаются кости в его руках. Он и сейчас так может. Взять за предплечье того, кто косо на него смотрит и чуть сдавить. Совсем немного. До хруста. Или положить барону черную с золотыми прожилками руку на горло, посмотреть в глаза (и не увидеть там ничего), чуть сдавить. Совсем немного. До хруста. Барон никак не показывает, что слышит эти крики. Баки не нравится это чувство, но он благодарен за молчание. *** Первые недели совместной работы Баки убивал барона в почти каждом своём кошмаре. Он почти не задумывался, почему называет эти сны кошмарами, хотя они вроде бы должны были быть чем-то приятным. Отчаянные хрипы. Хруст шеи. Но они не были приятны. Кровь пузырящаяся на губах. Они были гниющим старым гневом, который отравлял всё вокруг. Нож медленно и бесконечно приятно входящий в живот. Баки почти физически чувствовал, как этот запах гнили пронизывает всё их совместное существование. Лужа крови под перерезанным горлом. Острый металлический запах. Баки устал, так устал от бесконечных рек крови в своих кошмарах. Баки не хочет убивать барона. Не просто не будет, потому что он “больше не Зимний солдат, он Джеймс Баки Барнс”, а не хочет. Это неожиданное, новое откровение. И после того, как оно приходит, кровь барона больше не проливается в кошмарах Баки. Старая ненависть наконец отмерла, перестав распространять трупный яд. Баки пока не знает, что чувствует вместо неё. *** Однажды Баки натыкается ночью на барона. Земо сидит за столом и внимательно рассматривает планы зданий, досье на интересующих их сейчас людей, банковские данные и ещё чёрт знает что. Он безотчетно крутит золотой ободок на пальце и замечает Баки только когда между ними остаётся шагов пять, не более. Барон резко поднимает глаза на Баки и выглядит почти испуганным, будто его застали за чем-то, чего он не должен делать. Это подозрительно и наверное Баки стоило бы внимательнее проверить бумаги, провести обыск и отправить барона спать в его комнату. Но он видел эти бумаги тысячу раз и он знает об упорстве, с которым Барон берётся за дело. Он знает, почему иногда люди не спят по ночам. Баки открывает форточку и наливает два высоких стакана воды. Один выпивает залпом сам, другой безмолвно ставит перед Земо. Тот приподнимает брови, но Баки никак не объясняет своих действий ни барону, ни даже самому себе. *** — Чашку чая, Джеймс? — как всегда мягко и вежливо предлагает барон. И всё же что-то в его интонациях изменилось, он говорит иначе, чем в Риге. Баки не может понять, что именно.