oh it's in your eyes

До дома бабушки они доезжают в могильной тишине. Тайлер пытался было заговорить с ней, но Уэнсдей оборвала его угрозой: — Откроешь рот, и я на ходу выкину тебя из машины. Когда Паккард тормозит на заднем дворе, Уэнсдей также молча выходит, хлопнув дверью. Тайлер выбирается следом, что-то говорит ей в спину, но она его не слушает. Пройдя сквозь двойные двери, Уэнсдей стремится не наверх, к своей старой комнате, она проходит коридор насквозь, чтобы попасть в бывшую покойницкую. Он обманул ее. Снова. Обвел вокруг пальца не только ее, но и Ларча. И она хороша! Поверила, что какая-то бредовая техника, смесь заговора и гипноза, прямиком из 1838 года, сможет утихомирить чудовище, живущее в нем. Позволила ему спать у нее на плече, позволила участвовать в расследовании. Уэнсдей мечется, сама того не замечая, вдоль стены, на которой висит полка с ядами. Его нужно отправить обратно. Перевязанного веревкой, как рождественский подарок. С запиской для доктора Нюквист. — Уэнсдей! — Тайлер путается в подоле мантии и едва не растягивается на полу, когда заходит вслед за ней в комнату. Он без спросу включает медицинский светильник, чтобы видеть ее. — Послушай меня. Я не знаю точно, что именно произошло той ночью, но только я и Хайд смогли прийти к соглашению, впервые смогли как будто взглянуть друг на друга, понять, что… — Знаешь пословицу «Обманешь меня раз — позор тебе. Обманешь меня дважды — позор мне», — Уэнсдей говорит холодно, стараясь ничем не выдать бурлящий у нее внутри гнев. Ее не интересуют его отговорки. Она берет с полки пузырек с надписью «Papaver somniferum» и начинает обшаривать выдвижные ящики в поисках шприца. — Раз я не учусь на своих ошибках, надо убрать со своего пути то, обо что я раз за разом спотыкаюсь. — Я спас тебе жизнь, — звенящим голосом говорит Тайлер.        — Ты едва не убил меня осенью, — спокойно напоминает она. — Считай, теперь мы в расчете.        Уэнсдей находит антикварный многоразовый шприц со стеклянным цилиндром и металлическим поршнем. Она, не торопясь, насаживает на наконечник полую иглу с острым краем и набирает в шприц жидкость из склянки. Поворачивается к Тайлеру и говорит:        — Думаю, наше сотрудничество закончено.        — Не делай этого, — без мольбы, скорее с какой-то тоской просит он.        Уэнсдей обхватывает шприц, как рукоятку ножа, и бросается на Тайлера словно гарпия. Она делает несколько выпадов, таких резких, что металлическая игла со свистом рассекает воздух. Метит она ему в шею. Тайлер уклоняется и пятится, рискуя снова запнуться о край мантии. Он только отступает, стараясь избежать встречи с иглой, и не предпринимает никаких ответных действий. Это еще больше раззадоривает Уэнсдей. Она подныривает под его выставленную вперед руку и почти дотягивается до его открытой кожи, когда шприц скользит в ее ладони. Пытаясь удержать его, она непроизвольно сжимает ладонь и морщится, уколовшись об острый край иглы. Шприц с тихим лязгом падает на пол, и по стеклянному цилиндру идет трещина.        Уэнсдей открывает ладонь. Между линией жизни и линией ума тонкая царапинка наливается кровью. Уже в следующее мгновение Тайлер перехватывает ее запястье и прижимает ее ладонь к своим губам. Уэнсдей не успевает ничего понять, как Тайлер сначала сильно всасывает в рот кожу вокруг ранки, а потом сплевывает на пол.        — Что ты делаешь, — это даже не вопрос, просто шелест, который вырывается из ее легких. Уэнсдей потрясена настолько, что позволяет ему повторить порядок действий еще раз.        — Пытаюсь отсосать яд, — он поднимает на нее встревоженный взгляд. Его глаза кажутся темнее обычного на побелевшем лице.        — С чего ты решил, что в шприце был яд? — спрашивает она окрепшим голосом.        — Ты сказала, наше сотрудничество закончено. Я решил… Решил, что ты…        Уэнсдей от растерянности моргает.        — Ты решил, что я хочу убить тебя. Что я закачала в шприц яд. Но когда я сама поранилась, ты бросился спасать меня, — она говорит это не ему, а себе. И как только все фрагменты мозаики становятся на место, у нее внутри снова все закипает. Все, что накопилось за три дня: злость и недоверие, уязвленная гордость и подавленная надежда, желание и нежность — все смешивается в самое жгучее, самое ядовитое варево.        Тайлер все еще держит в своей руке ее ладонь. Все еще смотрит немного неуверенно. Кивает в ответ на ее отрывистые предположения.        — В шприце был экстракт мака снотворного. Я хотела только усыпить тебя, — говорит она.        Он прищуривается, выражение лица его становится жестким.        — Ты хотела сдать меня обратно в психушку, — он отпускает ее ладонь и хочет отступить, но Уэнсдей ему не дает. Она обеими руками впивается в его мантию и с силой дергает ее на себя, заставляя Тайлера наклониться. Он не уйдет от нее. Теперь нет.        Одно долгое, невыносимо долгое мгновение он всматривается в ее лицо. И только когда обида полностью уходит из его глаз, а челюсть снова расслабляется, только тогда он сокращает последний глупый дюйм между ними и целует ее.        Котел с варевом переворачивается и горячая волна затапливает тело Уэнсдей.        Поначалу он целует ее с осторожностью, с мягкой нежностью. Поглядывает на нее сквозь ресницы, будто боится, что Уэнсдей вот-вот передумает и оттолкнет его. Смешно, учитывая, что она все еще мертвой хваткой держится за складки его мантии. Когда Тайлер углубляет поцелуй, она стонет ему в рот, и это подстегивает его. Движения его губ становятся напористыми, нетерпеливыми. Она отвечает с не меньшим усердием. Его правая рука ложится ей на талию, левая — на бедро. Он отрывается от ее губ и целует щеки, подбородок и линию челюсти, там где бьется ее пульс. Уэнсдей издает звук, похожий на всхлипывание.        — Тайлер. Это слишком, это… — она чувствует себя перегруженной, взвинченной. Ей тяжело перенести столько касаний разом, даже желанных. Она наконец разжимает пальцы и опускает руки вдоль тела. Тайлер отстраняется, убирает руку с ее бедра.        — Все в порядке? — спрашивает он с заботой в голосе. Вид у него при этом немного ошалелый, будто их поцелуй поразил его больше, чем покушение на их жизни. Это наполняет ее сердце странной гордостью.        — Нужно немного… остыть, — Уэнсдей кивает. Ее тело бьет дрожь, и она вдруг понимает, как устала за день.        — Давай присядем, — он ведет ее к столу для аутопсии.        Они садятся на край, но потом Тайлер разворачивается и со вздохом растягивается на столе в полный рост. Уэнсдей, подумав, повторяет его маневр. Она кладет голову ему на грудь и устраивается под левой рукой как в гнездышке. И снова это нелепое ощущение покоя и безопасности.        — Камень Парацельса, сквозь который на тебя смотрел Ларч, один из самых надежных артефактов для измерения ауры. Он был уверен, что багряная тень, присутствовавшая до проведения обряда, ушла, — говорит Уэнсдей. — Расскажи, что случилось той ночью между тобой и Хайдом. Тайлер снова вздыхает, несколько мгновений молчит, собираясь с мыслями. — Я всегда чувствовал его как эмоции, как переживания. Гнев, желание защитить Мастера, беспощадность и жестокость, а в больнице — яростное желание вырваться на волю. Но той ночью я впервые увидел его со стороны. Ну, внутри своей головы, конечно. Я увидел ощетинившегося зверя, дикого и несчастного. И почувствовал вину. Это я загнал его в ловушку, когда согласился на план «Девятого круга» и когда позволил Лорел пробудить его. Как бы не работал обряд доктора Нюквиста, он причинял боль Хайду. Он выл и кружил, словно тигр в тесной клетке. И… и я понял, что сейчас он и правда уйдет, растворится в том бессознательном, откуда его вытащили ранее, лишь бы не чувствовать этой боли. Уэнсдей вспоминает, как это выглядело: вздымающиеся мышцы, кожа, меняющая цвет, конвульсии. — И тогда я попросил его остаться. Попросил стерпеть эту боль и остаться со мной, спрятавшись. Черт, наверное для тебя это звучит как бред…        Пока Тайлер пытается объяснить, как он налаживал контакт со своим внутренним зверем, Уэнсдей может только сгорать от стыда.        Она теперь и на Страшном суде не признается, что в ту ночь подумала, что Тайлер в беспамятстве звал ее, просил ее остаться рядом с ним, пока он проходил сквозь последствия ритуала.        — Когда Ларч освободил меня от ошейника в то утро, я понял, что и правда не чувствую Хайда. Я надеялся, что он надежно спрятался, а не ушёл навсегда. Я пообещал ему, что мы сможем быть свободными и без Мастера. Он вытащил нас сегодня, верно?        Уэнсдей неловко кивает, на сколько позволяет ее положение. Она решает еще раз пробежаться глазами по скопированным записям доктора Нюквист. В прошлый раз она сосредоточилась на материалах, описывающих связь Хайда и Мастера, почти проигнорировав все остальное. Но у этой женщины хватило мозгов, чтобы подобрать средство, которое помогло. Значит, и в остальном ее суждениям можно доверять.        — Что теперь? Как нам бороться с тем, кто может предсказать все наши будущие шаги? — вдруг спрашивает Тайлер, меняя тему.        — Не все. Того, что ты превратишься в Хайда, Винсент Торп не предвидел. Он приготовил ловушку, он создал цепь событий, которая привела нас прямиком в нее. Но всего он предусмотреть не смог, — монотонно бормочет в ответ Уэнсдей. — Если бы все предсказания давали стопроцентный результат, Невермор был бы сейчас в руинах.        Тайлер тихо фыркает.        — Нам нужно подняться наверх. Я отведу тебя в комнату для гостей, — говорит Уэнсдей.        — Мне и тут хорошо, — он поигрывает кончиком ее косички.        — Перестань, — ворчит она. — То, что я тебя не убила и не вернула в Уиллоухилл, не значит, что я не отрежу тебе пальцы за баловство.        Уэнсдей так упрямо цепляется за обломки своей инквизиторской репутации, словно это не она сейчас прижимается к его теплому боку как кошка. Но Тайлер подчиняется, оставив ее волосы в покое.        Они проводят несколько минут в блаженной тишине, прежде чем приходит Ларч и неумолимо гонит их наверх.