oh it's in your eyes

Это была его чертова Римская империя. Всю прошлую осень Тайлер гадал насколько естественен цвет ее губ. Конечно, он понимал, что есть помады, блески и прочие девичьи приколы. Она накрасила губы, собираясь на Равен. И на их свидание в склепе. Но почему-то ему казалось, что холодный, лилово-розовый с голубым ближе к уголкам оттенок, что она носила в дневное время, и есть ее настоящий цвет. И сегодня утром, когда Уэнсдей наливала себе ежевичный сок (ну конечно, разве станет она пить вульгарный апельсиновый или простой яблочный) его осенило. Это ежевика красила ее губы в синеватый оттенок, отчего ему вечно казалось, что ей холодно. Он засмотрелся. И смутился, как младшеклассник, когда она поймала его на этом. То, что он сказал ей днем ранее было абсолютной правдой. Они могли бы быть прекрасной парой, если бы жизнь не расставила их по разные стороны шахматной доски. Ему было в удовольствие добиваться ее расположения, продумывать детали их первого свидания. Она нравилась ему, он не врал, когда говорил об этом, пока в бальном зале Невермора гремела музыка. Но на тот момент он уже зашел слишком далеко, чтобы думать, что его личные пристрастия спасут Уэнсдей от жребия, выпавшего на ее долю. Максимум, на что он мог рассчитывать — это то, что Лорел возьмет только ее кровь, а не жизнь. Лорел. Она звала его Греймалкин, как кота-фамильяра ведьмы из Макбета. В чем-то доктор Нюквист определенно была права. Отношения Мастера и Хайда не сводились к банальному «хозяин-раб». Они были связаны узами куда более сложными, чем путы подчинения. Он был обязан охранять ее и служить исполнению Миссии, которой служил Мастер. Кажется, она так и не поняла, что «Девятый круг» попросту использовал ее маниакальную жажду мести и почти религиозный фанатизм, с которым она относилась к своему предку. Но Лорел умерла. А «Девятому кругу» он не клялся в верности до гроба. Вернее, клялся. На посвящении. Но тогда он скрестил пальцы. Когда в его камере вдруг появилась Уэнсдей, он разозлился. Она застала его в минуту постыдной слабости, когда он отходил от лекарств. Поэтому он язвил и грубил в ответ на ее расспросы. Отчасти из-за ее чертовой заносчивости, отчасти — потому что смерть Ксавьера испугала его. Тайлер был уверен, что незавидная участь Торпа-младшего была связана с тем, что он посетил его в этих застенках. А значит, ему тоже грозила опасность. Он не успел как следует обдумать эту мысль, потому что Уэнсдей вонзила ему в бедро огромную иглу и каким-то невероятным образом вывезла его из Уиллоухилл. Потом они спорили и, несмотря на все ее слова про Канаду, он был уверен, что она скорее пустит ему серебряную пулю в висок, чем выпустит на волю. И он снова злился, и кажется задел ее по-настоящему раз или два. Но еще больше он злился на чертов «Девятый круг» и на себя самого полуторагодичной давности, что от одной только скуки ввязался в авантюру «сожжем этот чертов замок». Нет, он был благодарен Винсенту за правду о маме. Месть за ее судьбу придавала всему привкус осмысленности. Но, честно говоря, он знал, что это далеко не основная причина, по которой он сорвался. Мечтой его жизни было вырваться из-под контроля отца, вырваться из Джерико. И если судьба предоставляла ему шанс уйти под треск огня и вопли ужаса Неверморских детишек, было глупо отказываться. *** Он просыпается, когда они уже едут в пределах города. Уэнсдей молча подталкивает к нему пакет, из которого он достает бейсболку и дешевые солнечные очки. Тайлер надевает оба предмета. И еще двадцать минут они едут в тишине, пока Ларч не паркуется за два квартала от дома, где расположена студия Ксавьера. Уэнсдей велит ему отстать на пару шагов, и он едва слышно бормочет: «Как скажешь, Ежевичка». Когда они подходят к нужному зданию, то заходят через подземную парковку. Уэнсдей игнорирует лифт, находит дверь, ведущую на лестницу, и прикладывает к электронному замку что-то похожее на телефон. Когда она считывает код, и они входят, он спрашивает, давно ли Уэнсдей приобрела такие технические навыки и где она взяла декодер. Она смотрит на него как на дурака и роняет всего одно слово: «Амазон». Они поднимаются на четвертый этаж. Дверь студии, крест на крест перечеркнутая желтой сигнальной лентой, выглядит как подарочная коробка с бантом. Уэнсдей за минуту справляется и с полицейской пломбой, и с замком. Они проскальзывают под лентой и оказываются внутри. Это довольно просторное помещение с высокими окнами, сквозь которые льется солнечный свет. Уэнсдей осматривается, делает несколько осторожных шагов вдоль выставленных на мольбертах полотен. На них изображен тонущий во мраке лес и замок в огне. Не подходя близко, чтобы ее не заметили снаружи, Уэнсдей останавливается напротив одного из окон и что-то шепчет на итальянском. Тайлер становится рядом. — Что ты сказала? — спрашивает он бесцеремонно. Вид у Уэнсдей смертельно серьезный. Как у ангела, несущего возмездие. — «Я сделал дом свой местом моей казни», — повторяет она на английском, но никаких пояснений не дает. Она отворачивается и идет к столу, который, судя по следам на полу, раньше стоял в центре, но сейчас сдвинут к дальней от окон стене. Стол завален тюбиками с маслом, кистями, обрезками бумаги, тряпками, испачканными в краске. Она кончиками пальцев касается заляпанной столешницы и выглядит так неуверенно, что Тайлеру становится немного не по себе. — Давай, я начну… обыск, — говорит он. Уэнсдей только кивает. Методично, двигаясь по часовой стрелке, Тайлер перебирает сначала бумаги и наброски, лежащие на столе, потом — стопку холстов, прислоненных к стене. На всякий случай простукивает деревянный пол в поисках тайника, хоть и чувствует себя при этом довольно глупо. Он перебирает все книги, что стоят на этажерке в углу. В основном это шикарные альбомы с репродукциями картин известных художников. Но еще там же лежит парочка триллеров за авторством Юджина Иззи и «Божественная комедия» Данте в мягком переплете. Тайлер перелистывает ее и видит карандашные пометки, сделанные на полях. Он решает забрать книгу с собой и засовывает ее карман брюк. Тайлер доходит до большой картонной коробки, которая служила художнику мусорной корзиной. Она до половины набита смятой и порванной бумагой. Видимо, с неудачными эскизами Ксавьер обычно расправлялся быстро и безжалостно. Наверняка, эту коробку уже несколько раз переворачивали вверх дном, как и всё вокруг — сначала предполагаемые убийцы, потом полиция, но Тайлер все равно начинает копаться в ней. Он всматривается в каждый лист, чтобы не пропустить набросок ада или какую-нибудь другую улику. И тут ему в руки попадает портрет Уэнсдей. Тайлер с легким удивлением — почему это оказалось в мусоре — разглаживает края рисунка, который выполнен на плотной бумаге цвета сепии. Половина листа оторвана. Уэнсдей изображена в пол-оборота, она смотрит туда, где теперь только неровный край бумаги. Тайлер не может не признать талант Торпа. Ему удалось поймать в лице Уэнсдей то редкое выражение, когда улыбка едва заметно изгибает уголки ее губ, обозначая намек на ямочки на щеках. Тайлер откладывает рисунок в сторону, он собирается взять его с собой. А еще через минуту он находит и вторую половину, и на этот раз изумляется в полную силу. Потому что на второй половине изображен он сам. Тайлер-на-рисунке с насмешкой смотрит прямо на зрителя и не замечает взгляда Уэнсдей на себе. Тайлер понимает теперь почему набросок оказался в мусоре в порванном виде, хотя и недоумевает, зачем Ксавьер в принципе решил нарисовать их обоих. Когда он оборачивается, чтобы посмотреть, чем занимается притихшая Уэнсдей, то с его губ срывается проклятье. Пока он копался в бумагах, она все-таки смогла сформулировать запрос и теперь пребывала в этом своем обморочном состоянии, которое сопутствовало видениям. На этот раз она не упала. Она сидела на коленях, ладони прижаты к полу, голова вскинута к потолку. По лицу текут черные слезы. Тайлер приближается, готовый подставить плечо после того, как она выйдет из ступора. Но этого не происходит. Она грезит гораздо дольше, чем он видел до этого. И эти слезы… Он знает, что прикосновение ее не разбудит, но все равно мягко накрывает ее ладонь своей, и тихо зовет ее по имени. Через несколько мгновений она с резким вздохом приходит в себя, ее яростный взгляд устремлен в пространство, губы искривлены в судороге. Тайлер машинально сжимает ее руку своей. Она отбирает у него свою ладонь так быстро, как будто прикоснулась к раскаленной кочерге. — Рисунка с Люцифером здесь нет. Но и у них его нет. Ксавьер его спрятал, — она быстро поднимается на ноги и, не глядя на Тайлера, направляется к выходу. Он забирает обе половинки рисунка, что нашел в мусоре, и идет за Уэнсдей. Она уже на лестнице, когда он только выходит из студии, пригибаясь под лентой и прикрывая за собой дверь. Тайлер ускоряется, чертыхаясь. Он находит Уэнсдей на ступенях между вторым и первым этажом. Она сидит, одной рукой опираясь о стену. Слезы размазаны по ее щекам, словно потекшая тушь для ресниц. — Я в порядке, — рявкает она, завидев его. — Я сейчас поднимусь. — Хорошо, — он опускается рядом. — Я подожду.        Половинки рисунка в его руках привлекают ее внимание.        — Что это?.. — спрашивает она, хотя ответ очевиден. — Я нашел это в мусоре. Есть идеи, почему Ксавьер мог нарисовать нас?..        — Ни одной, — отрезает Уэнсдей. Она смотрит на рисунок с замешательством, которое редко увидишь на ее лице.        Он не спрашивает, что она видела в видении. И так ясно, что ничего хорошего. Он спрашивает:        — И где он спрятал рисунок?        — У меня есть одна догадка, — Уэнсдей устало прикрывает глаза. — Нам придется заехать на минутку к моей бабушке.        — Как скажешь, Ежевичка.        Ресницы Уэнсдей взлетают вверх, и Тайлер смело встречает ее злой взгляд. Она открывает и закрывает рот, но не находит слов, чтобы выразить свое очевидное презрение. Наконец, она решает попросту игнорировать его выходку. С королевской грацией поднимаясь на ноги, она спрашивает, зачем он взял с собой рисунок, изображающий их двоих. «Это не относится к делу».        — Я возьму его с собой в Канаду в память о лучших днях своей жизни, — ворчит Тайлер ей в спину, идя вниз по лестнице.