oh it's in your eyes

Утром Уэнсдей идет проверить подвал, но не доходит до него. Потому что дверь в столовую открыта, и ей отлично виден Тайлер, который медленно, как во сне, доносит ложку с кашей до рта. Вид у него усталый, даже изнуренный. А еще на его шее нет ошейника. — Что ты здесь делаешь? Он роняет ложку, дернувшись от звука ее голоса, и Уэнсдей с мстительным удовлетворением думает о том, что еще способна его напугать. — Я хотел позавтракать на кухне, но Ларч сказал, что хозяева и их гости едят в столовой, — Тайлер говорит так, будто это требует от него существенных усилий. Произнеся «Ларч сказал», он скорей всего имеет в виду, что тот выпроводил его с помощью жестов или толчков. Никто, кроме семьи Аддамс, не разбирает речь их дворецкого. — Почему ты не в подвале? — задает более конкретный вопрос Уэнсдей, изящно складывая руки на груди. Она не боится. Если Ларч снял с Тайлера ошейник, значит у него была для этого причина. Но ее бесит нарушение субординации.        — Слушай, предыдущая ночь была преотвратной. По словам Ларча, я очнулся примерно через час после окончания обряда. Остаток ночи я не спал, меня трясло как в лихорадке, мускулы сводило, глаза норовили вылезти из орбит. Знаешь, не думал, что разделение с моей темной половиной будет таким же поганым, как и ее пробуждение. Ларч очень помог. Он давал мне пить и не выстрелил в меня из ветеринарного ружья в один особенно сложный момент. Под утро меня отпустило, и он отвлекал меня рассказами о своем родном Ингольштадте, а потом посмотрел сквозь какое-то особенное стеклышко и сказал, что я освобожден от своего «doppelgänger», — вполне сносно произносит немецкое слово Тайлер, но удивляет Уэнсдей не это.        — Ты что, и правда теперь разбираешь, что говорит Ларч? — с недоверием спрашивает она.        — Ну да. Достаточно слушать чуть внимательнее, и все становится понятным. Уэнсдей идет на кухню с ощущением, что за ее спиной сложился не предусмотренный планом союз. Ларч и не думает оправдываться. Ссылаясь на то, что «камень Парацельса», тонкий срез которого Тайлер принял за стекло, не может врать, он освободил их гостя от оков Уиллоухилла.        — Лишу премии за самоуправство, — бросается пустой угрозой Уэнсдей и велит подготовить машину для поездки в Бостон.        В этот же момент на кухне появляется Тайлер с пустой тарелкой в руках.        — Уже выезжаем?        — Почти. Но может тебе стоит остаться здесь. Выглядишь плохо, — монотонно говорит Уэнсдей, наливая себе стакан ежевичного сока.        — Я поеду. До Бостона три часа на машине, я… — он вдруг замолкает, завороженно глядя, как она пьет.        Не понимая, что не так, Уэнсдей отводит стакан от рта и резко спрашивает: «Что?».        Тайлер вдруг виновато опускает взгляд и мычит что-то невразумительное, пока Ларч забирает тарелку у него из рук.        — Кажется, вместе с Хайдом твою голову покинули и когнитивные способности, — комментирует это она. — Может поделишься секретом проникновения в святые святых "Девятого круга", а сам останешься здесь и отоспишься?        — Я в полном порядке. Только может подберем мне другую одежду? Худи с капюшоном или хотя бы свитер. И давай купим пару бейсболок, чтобы скрыть лицо. И может быть солнцезащитные очки, — Тайлер растерянно хмурится, как будто пытается вспомнить что-то. — Да, и возьми с собой медальон. Он нам понадобится. Только нужно повесить его на шнурок или длинную цепочку. Да, и что-нибудь для самообороны…        Уэнсдей снисходительно принимает все его советы по экипировке, внутренне смирясь с тем, что совместная поездка неизбежна.              ***        Ларч водит аккуратно, но быстро. Если они не встрянут по пути в пробку, домчатся даже быстрее, чем за три часа. Тайлер, увидевший их автомобиль, посмел в этом усомниться.        — Это Паккард Клиппер 1947 года в прекрасном состоянии, способный разгоняться до 102 миль в час, — говорит Уэнсдей и садится на заднее сидение. Тайлер следует за ней.        — Я не сяду вперед, — поясняет он, отодвигая рюкзак Уэнсдей. — Мое лицо может попасть на камеры видеофиксации на шоссе.        Он снова переоделся. На этот раз Ларч составил комбинацию из вещей ее повзрослевшего брата. Тайлер выглядит вполне прозаично в черном свитере, из ворота которого торчит край белой футболки, черных вельветовых брюках и — невесть откуда взявшихся — красных кедах. Бейсболку она пообещала ему купить по пути.        — Так в прошлый раз они везли тебя с завязанными глазами от самого Джерико? — спрашивает Уэнсдей, доставая из рюкзака черный молескин и телефон, подаренный Ксавьером.        — Нет, конечно. Я доехал до окраины Бостона и там они подобрали меня на парковке какого-то супермаркета.        Он ерзает на кожаном сиденье, потом спрашивает:        — Ты никогда не думала, что Винсент Торп мог предвидеть, что ты ввяжешься во все это? Может сдаться, мы сейчас едем прямо в расставленные силки, прямо в пасть Люцифера.        — Такая вероятность есть, — отвечает Уэнсдей. — Меня это не пугает.        — Меня тоже, — он закатывает глаза. — Просто надеюсь, что у тебя есть запасной план, который может огорошить любого экстрасенса.        Она включает телефон, чтобы перечитать в дороге переписку с Ксавьером. Если только так можно назвать лесенку сообщений и фотографий, оставшихся без ответа со стороны Уэнсдей. — Едва я получила телефон в конце прошлого семестра, на него тут же пришло несколько сообщений от некоего сталкера. Теперь я думаю, что это сделала прислуга «Девятого круга», навроде тех парней, что везли тебя до места посвящения.        — Да, вполне может быть, — соглашается Тайлер. — Ксавьер же заказывал телефон через отца. Тому не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы узнать твой номер. Хотя это выглядит как-то жалко для «Девятого круга», — тут же добавляет он, рассматривая фото и анимированную картинку с ножом, летящим в голову Уэнсдей.        Тайлер откидывается на спинку сидения и прикрывает глаза. С полчаса они едут в благословенной тишине, которой так не хватает, когда Уэнсдей отправляется в поездки с родителями. Уэнсдей перечитывает сообщения Ксавьера, рассматривает фото рисунков, на которых, к сожалению, не разглядеть никого конкретного. Затем она решает узнать, как сейчас ведет себя Винсент Торп.        Поверхностный поиск дает понять, что волна, поднятая Торпом ранее, начинает походить на цунами. Разыгрывая безутешного отца и борца за справедливость, Торп-старший дает несколько интервью, в которых говорит о неравенстве перед законом нормисов и изгоев, о предвзятости полиции Бостона, о системе, которую давно пора менять.        Его праведный гнев так заразителен, что пускает побеги не только в крупных СМИ, но и во всех социальных сетях. На сабреддите, посвященном тру-крайму, смерть Ксавьера сравнивают с делом Эллен Гринберг. Там копы, принявшие на веру слова свидетеля о запертой изнутри двери, тоже квалифицировали крайне подозрительную смерть как самоубийство.        В твиттере подсчитывают процент изгоев в государственных органах власти и вводят новые хештеги для отслеживания ситуации.        Уэнсдей узнает, что пока она возилась с Тайлером, в нескольких крупных городах прошли выступления и шествия против антиизгойской политики правительства. Протестующие использовали в своих лозунгах имя Ксавьера, как жертвы произвола нормисов.        Сенатор от штата Вермонт, один из тринадцати изгоев в верхней палате Конгресса, со страниц Вашингтон пост напоминает о прошлогоднем нападении на Невермор и рассуждает о природе взаимной ненависти между изгоями и нормисами.        Уэнсдей собирается перейти к комментариям под этим мнением, когда вдруг чувствует тяжесть на своем правом плече. Ей не нужно поворачиваться, чтобы понять, что это Тайлер, задремав, уронил голову ей на плечо. Ей стоило бы толкнуть его локтем под ребра, чтобы разбудить, или просто оттолкнуть на другую половину сиденья, но Уэнсдей замирает. Она опускает руки с телефоном на колени и смотрит строго вперед, на подголовник переднего сидения.        Это не очень удобно: Тайлер слишком расслаблен и наваливается на нее всем весом, и его мягкие кудри щекочут ей шею. Но она слушает его размеренное дыхание, которое синхронизируется с ее собственным пульсом, и чувствует… покой. Покой и такую безмятежность, которую обретала лишь проведя четверть часа в пустом саркофаге одного из своих прадедов, под тяжелой мраморной крышкой. Это обескураживает и заставляет задуматься: может это ей самое место в одной из палат Уиллоухилла.        Ma porca troia, ей должна быть противна сама мысль о такой близости со своим врагом. Их мнимое сотрудничество состояло из споров, злости, попыток выгадать наилучшие условия в этой сделке и заодно побольнее уколоть друг друга. Уэнсдей вынуждена признать, что последнее у Тайлера выходило лучше, чем у нее. Он раз за разом отпускал комментарии, призванные уязвить ее гордость, и они достигали цели. «Было легко играть влюбленность в тебя, ведь будь обстоятельства другими, из нас и правда вышла бы отличная пара. Мы похожи. Всегда были», — всплывают в памяти его слова, с которыми она тут же ожесточенно спорит в своей голове.        Они не похожи, между ними целая пропасть. Он — лжец и авантюрист с социопатическими замашками. Она же просто придерживается взглядов индивидуализма, превыше всего ценит личную свободу и презирает правила, навязанные сверху. Ничего общего между ними нет.        Уэнсдей становится жарко от близости Тайлера. Она вдруг думает не только обо всех его словах, произнесенных за два дня, но и о невербальных сигналах. О том, как он смотрел на нее иногда. Как будто за патиной обиды и враждебности таились и иные чувства. О том, как не дал ей упасть во время обморока. И как держал на руках. О том, как невольно признал, что она являлась ему в бреду, когда его держали на лекарствах в больнице. Она думает об «останься», сказанном им в беспамятстве.        У нее заболит голова, если она будет размышлять об этом слишком долго. Она толкает Тайлера плечом, и он дергается и приоткрывает глаза.        — Я тебе не подушка, — говорит она резко.        В полудреме бормоча извинения, Тайлер отодвигается от нее, чтобы устроиться на другой стороне сидения. Уэнсдей с раздражением думает о своей минутной слабости и отворачивается к окну.