Помолчихина Звезда

— И почему после секса с тобой я чувствую себя как… звезда, которую забросили на небо?       Анька лежит на матрасе. Раскинув руки и ноги — лучи. Ну точно, звезда. Морская. Но я ей об этом не говорю. Её не хочется отвлекать, когда она такая. Она редко бывает мечтательной. Обычно — практичная, вся в себе. Только смотрит. Мечтать вслух — роскошь, а вовсе не свойство. И моменты такие — роскошь. Когда ей хочется поговорить.       — Как забросили? Пинком? Хочешь, могу погладить, но пожалеть не проси. Звёзды не бывают такие довольные.       — Джон, помолчи-ка. Помолчи-ка, Помолчиха. Джон Помолчика.       Смеюсь. Это прозвище я дал себе сам. Но только из-за неё. Потому что это ей всегда кажется, что я не дам ей договорить. Даже когда ей не хочется говорить.       — Не понимаю, о чём ты. — Опускаю глаза. Конечно, она догадывается, что притворяюсь, но подыгрывать ей мне неохота. — Не было ничего.       — Ага. Молчи больше.       Переставляю стул. Так, чтобы видеть не её чернявую макушку, а две длиннющие ноги, размётанные в диагонали матраса. Работа подождёт. А вот Анькины ноги… Ноги Аньки — нечто.       — Люблю тебя, Джон.       Анька — врунья. Но врунье с такими ногами сложно не верить. Да и врёт, как и демонстрирует себя, она только мне. Почему? Кто б знал. Этот вопрос стал мне почти что родным, за два года с тех пор, как она перелезла ко мне на балкон из соседского сабантуя, развалилась на недосушенном одеяле и уставилась в потолок с таким видом, как будто в небо.       — У нас нет и не может быть секса, когда я за столом, а ты — в кровати.       — Ага. Нет. У нас и кровати-то нет, если подходить строго. Есть только матрас. Только почему мне ни с кем так не было? Когда ты сидишь там и переводишь эти свои японские переводы, я представляю, что ты переводишь не их, а меня. На свой язык. Особый. Помолчихинский. Что, по-твоему, тогда у нас есть, если не самый-самый… звёздный секс в этом мире?       — Откуда мне знать. Ты ж в кровати. Что там у тебя есть. Та зелёная хрень, с которой ты занимаешься сексом, когда тебе хочется чей-нибудь член?       — Не чей-нибудь, а твой. И не зелёный. Этот цвет называется «мята», Помолчи-ка. Я смотрю на тебя, представляю тебя, а член мне и вовсе не нужен, ты знаешь. Мне нравится твой язык.       Делаю удивление лицом — так, чтобы Анька заметила. В доке тоже делаю, случайными буквами. Помогает рассредоточиться. Анька это зовёт «Помолчикин контроль».       Анька приподнимает голову и смотрит. На меня, из-за своих бесстыдно развёрстых колен — и рдеется. Какая избирательная стыдливость.       — Твой язык. Люблю твой язык.       И высовывает свой. Язык у Аньки длинный, она даже умеет сворачивать его трубочкой. Она называет это одним из словечек своего биофака: генетика. Ей не хватает всего-то чуть-чуть до кончика носа, подвижного, с едва заметной ямочкой. Анька проводит языком из стороны в сторону, но всё-таки не дотягивается. — Люблю твой японский.       — Исландский, дурёха. За два года могла бы запомнить.       — Исландский — это скользко и даже звучит как селёдка. Мерзко, брр… Поэтому…       — Поэтому я — японский фрик с мятным членом. Может, попробуешь меньше читать своё аниме?       — Это называется «ма-а-анга», — тянет Анька и роняет голову на матрас. Но не возражает — так бурно, как делает обычно, когда я пытаюсь её поддеть. Поддеть Аньку — как потрогать звезду, бесполезная трата ресурса. Но пытаться мне нравится. — За два года ты мог бы запомнить.       Анька щелкает языком, как умеет только она, будто отбивая ноты. Я продолжаю смеяться.       — Ладно, пусть будет Исландия с мятным членом и аниме, — говорит. — Если тебе так хочется. После такого… не-секса я согласна даже на селёдку.       Приподнимаю брови. Она ухмыляется.       — В холодильнике, — поправляется Анька и ржёт. Коленки мелко трясутся от смеха.       — И то хлеб. Ты сегодня такая… согласная.       Анька делается серьёзной. Насколько можно быть серьёзной, являясь звездой; своей позы она не меняет, поза Аньки — это святое. Для звезды на матрасе. За неимением большего.       — Всё для тебя, Джон.       Не люблю, когда Анька серьёзная — приходится ей соответствовать.       — Я два года хотела тебя спросить: почему ты зовёшь меня Джоном?       Анька даже икает от неожиданности. У меня легко на сердце: это значит, она не на небе. Вряд ли звёзды умеют икать.       — Потому что ты — Джон. Что бы ты о себе не думала, Кать.       Её голос становится нежным. Разговоры о гендерной идентичности делают её нежной и очень-очень печальной. Наверное, звёзды любят печаль, ведь она сама их заводит.       До всего… до балкона, до Аньки, я думал, что всё пережил, про́жил и принял — вообще всё. Принял и выблевал, и остался пустым, чтобы быть. Просто быть. Просто жить свою жизнь. Без звёзд, без надежд, без неё. Но она меня удивила. «Если хочется плакать, Джон, — плачь. Я рядом», — сказала она два года назад и уткнулась в меня лицом, вскочив с одеяла. Только когда её тёплые руки замкнулись вокруг, как мир, только тогда я понял, что на балконе прохладно. И рассыпался на осколки.       Закрываю глаза.       — Звезда же помнит, что я не идентифицирую себя как мужчину? У звёзд, что, как у девушек — память короткая?       Девушек она игнорирует. В девушках она избирательна, как и в стыдливости. Как звезда.       — Как женщину — тоже, Кать. В твоей жизни было слишком много её — тебя-женщины, той, которой ты не являешься. Поэтому я зову тебя Джоном. Для противовеса, понимаешь?       Открываю глаза. Ничего не меняется. Она всё ещё смотрит, совсем серьёзная, размытая в сумерках. Рисовать — это её стихия, но сейчас мне жаль, что я не могу рисовать.       Она притягивает, ничего не могу поделать. Она притягивает меня, как притягивала бы звезда, будь я космическим телом поменьше. Может, она — и правда звезда?       Хочется обнять её — остро, до жути. До рези в глазах. Отвлечь, чтобы она не могла говорить — пока мир вокруг меня снова не станет чётким.       — Молчи, Ань. Просто молчи.       Она слушается. Редкость. Я её никогда ни о чём не прошу. Не считать же за просьбы мои бесконечные «давай иди жрать, звезда», «звезда, будь осторожна», «надень капюшон, прозвездишься», «знай, что я есть, знай всегда, ладно?» Я же… я не умею просить. Звезда говорит мне об этом чаще, чем мне хочется это слышать.       Матрас пружинит под коленями. Сиротливо брошенный на пол. У нас нет кровати, мы же даже не пара, я же даже не парень, а она — и вовсе звезда.       Анька сама на вкус как… исландский, как её манга, — солоноватая, в следах недавнего удовольствия. Ещё не просохшая и вязкая, как желе. Касаюсь её языком там — хочется соли везде, не только в глазах. Хочется утонуть. Морские звёзды тоже прекрасны. Пошевелив языком её кудрявые заросли, ощущаю её — всю морскую её глубину. Вдыхаю глубоко. Наконец-то могу вздохнуть. Наконец-то.       Выше пупка она уже покрыта мурашками. Удивительно: звёзды умеют мёрзнуть.       Хочется не только уткнуться в её живот — ухватиться покрепче. Чёртов противовес.       — Ты же знаешь, что я мужиков люблю, Ань. Я всегда тебе говорил, и я вижу, что тебе больно. Ты же знаешь, что секс мне не нужен. Ты же знаешь, что я могу только смотреть на тебя. Этого мало, Ань, мало — только смотреть. Зачем тебе я? Зачем тебе тот, кто готов тебя отпустить? Кто не влюблён в тебя по уши, как должно быть, но кто может влюбиться в кого-то, кто не есть ты, и кем тебе никогда не быть? Ань? Ань, молчи.       Она порывается что-то сказать — слышу, как шумно вдыхает, и больше не слышу уже ни черта. Её руки обнимают меня за голову. Её бесконечные ноги обнимают меня за всё остальное, поглощая мою вселенную, лишая мыслей, боли — всего. Звёзды только кажутся юными.       — Это ты у нас Помолчиха. Вот и помолчи, — звучит у меня в голове, вибрациями из глубины Аньки, как из морской раковины. Или мне только кажется. — Ты честный. Как думаешь, много мужчин… вообще людей, хотели быть со мной честными?.. Доверие — это не боль. Или… не та боль, от которой я могу отказаться. Точно не после того, как узнала тебя. Не в тебе причина моей боли, точно тебе говорю. Моя боль — только мой выбор. И ты слишком его уважаешь, ты не будешь спорить со мной. Но я знаю, как тебе с этим живётся. Вот за это — прости. Но ни за что остальное.       Анька хочет казаться спокойной, но её лучи вокруг меня сжимаются, я чувствую дрожь — из всё той же её глубины, откуда исходят слова. Минуя уши, уши она зажимает особенно тщательно, елозит пальцами у меня в волосах, как чешут зверя, успокаивая. От этого горько. Когда я успел сломаться? Или так было всегда, и лишь она заметила трещину?       — Секс не важен. Сколько раз тебе говорила. Важна близость. А кто мне ближе всего, если не ты, когда забываешь свои письмена и смотришь, как я кончаю? Как будто я… правда звезда. До всего, до тебя, у меня не было этого. Никто не спрашивал меня, чего я хочу. Как будто всё, чего я могу хотеть — сидеть на цепи, чтобы кто-то лазил ко мне в трусы и говорил, что влюблён — ровненько до конца моей красоты? Если я влюблюсь — ты отпустишь меня. Ты подставишь мне руку и оставишь открытым балкон. Ты опять это сделаешь. Если кто и может забросить меня на небо так, чтобы я не боялась упасть — это ты. И я тоже желаю тебе влюбиться, как ты желаешь влюбиться мне. Что это, если не любовь?       Она дышит ровно, даже этим старается успокоить. У Аньки жёсткая грудь, но мягкий голос.       — Это намного больше, чем просто любовь. Доверие в абсолюте. Свобода и протянутая рука. Принятие.       Анька хочет сказать что-то ещё, но громко икает, наверно — от холода, и мысли рушатся, как и её пирамидка из слов.       Но главное — главное — остаётся.