Помолчихина Звезда

Приближение Аньки я слышу задолго до того, как она подкрадывается сзади и обнимает меня руками: в каждой по подтаявшему рожку мороженого. Так вот куда она ходила на самом деле. Целует меня за ухом и громко фырчит.       Отходит на почтительное (с её точки зрения) расстояние. Отдавать мне мороженое, по всей видимости, в её планы не входит. Садится на ступеньку у воды.       Анька похожа на экзота — высокая, с длинной шеей, настороженной мордочкой. Чёрные волосы коротко стрижены. Очки сползли на нос. Июль на дворе, но на Аньке — чёрное.       — Почему всего два? — спрашиваю.       — А им не надо нас.       Анька делает жест. Нет, жест.       Чуть поодаль, как раз за пределами слышимости, Папин и Чеченец гуляют по воде, выколупывают камни. Строят крепость. Два оголтелых жеребёнка. Через неделю им стукнет пятнадцать. Сколько ещё будут им приносить радость такие развлечения? Два сорок третьих размера, две чернявых головы, два баска. Засранцы переросли меня прошлой весной — и теперь норовят дотянуться до Аньки.       — Видишь же, они заняты, — заявляет Анька безапелляционно. Апелляция и Анька — понятия взаимоисключающие.       Делаю вид, что не догадываюсь: на самом деле Аньке просто не хочется их приманивать. Засранцы побаиваются Аньки — но весьма и весьма условно. То непутёвые детки и строгий усталый папочка, то сумасшедшая тройня. Столько детей я не заказывал.       На гранитной ступеньке прохладно сидеть, но после дневной жары мой зад благосклонно принимает прохладу. Вода в реке забирает все звуки, но и так — почти аномально тихо, что редкость на главной набережной. Может, дело в обещанном — но так и не случившемся — дожде?.. Если подумать, как часто жизнь выдаёт нам что-то обещанное? Кем-то. Обещанное — неслучившееся.       Жизнь, подчинённая неслучившемуся. Распланированная им, как тетрадь — косой линейкой.       Закрываю глаза, но не помогает. Перед глазами линейки, грустно роняющие хвосты, как морщинки в уголках губ. Морщинки печали. Открываю глаза обратно.       Анька высовывает язык и дотрагивается до кончика своего носа, думая, что я не вижу.       — Ени-сей, Эне-сай, — пробует на вкус, глядя на пятнышки далёких костров на другой стороне Енисея.       Солнце клонится к горе на другом берегу — такой же костёр, но побольше. Она понимает. Она понимает меня как никто. Она понимает меня так, как не понимаю я сам. Это пугает меня. Это делает мне тоскливо. Неужели я — та самая книга, которую так легко прочитать? Или всё дело в ней? Анька — мой главный чтец. В эти два года, а может быть и всегда. Интересно, ей надоест? Всем надоедало.       — Эртенэ Кара-оол. Что из этого сокращается до Яна?..       Мне смешно от того, как надолго хватило её терпения. Анька и терпение — как гречка и кольца — продаются даже не в разных отделах.       — Не ты ли говорила, что имя — это состояние души?       — Это не я, это Леди Бёрд, Помолчи-ка. Не хочешь — можешь не отвечать.       Поездки на родину Яна — что-то вроде зависимости. В этот раз я беру с собой Аньку. Она не отнекивается, как могла бы. Может, чувствует: от чего-то я знаю, что эта поездка — последняя.       Анька — домоседка, но в дороге за три тысячи километров оказывается незаменимой: берёт на себя внимание обоих моих засранцев, кормит меня конфетами и огурцами и громко орёт «русский самоубийца!» всякий раз, как кто-то на встречке неосторожно прёт на обгон. Ей кажется: слишком близко.       — Эне-сай. Старое название ей больше подходит. — Анька кивает на реку, широченную, хоть это только верховья. Или всё дело в том, что на родине Аньки нет рек. Но на уме у неё другое — это я тоже чувствую.       Что-то для Аньки чертовски важно: она совсем забыла про мороженое. Оно течёт по рукам, и ей явно неловко — но не поэтому. Беру её за руку, отбираю рожок — хрен с ним, с рожком, — облизываю ей пальцы. Мороженое приторное, а Анька — в самый раз.       — Спрашивай уже.       Анька молчит. Так же неловко. Она как будто взяла всю неловкость на себя — мою тоже.       — Спрашивай уже, что хотела спросить.       — Эр-те-нэ, — бормочет, как будто пробуя. Про себя. Или на себя — примеряя. Она не хочет, но я замечаю. Вскидывает голову: Анька отважная, хоть и часто отказывает себе в этом. Надеюсь, это пройдёт — со временем.       — Почему ты зовёшь его Яном?       — Потому что он — Ян? — смеюсь. Странно, но её не устраивает. — Его усыновили поволжские немцы. Поэтому Ян. Но родился он здесь.       Он хотел уйти так, как жил — сам, и сам выбрал момент. И место тоже. Рождаясь, мы не выбираем место и обстоятельства. Но в смерти — это единственная привилегия.       — Как давно он умер? Ты так и не рассказал.       — Тринадцать лет как.       Анька выглядит даже не удивлённой… обескураженной.       — Но… Но я думала… — она не договаривает. Она не догадывается, что никакие её слова я уже не смогу счесть бестактными. — Но Папин и Чеченец говорят о нём так, как будто…       Мнётся. Юная. Борется с неловкостью где-то внутри, но я вижу.       — Как будто он ушёл недавно? — заканчиваю за неё. Умер. У Аньки хватает духа на это слово. У меня — нет. Но надо ли?..       — Как будто он с ними всегда.       — Я хотел, чтобы он был с ними.       И он — с ними. А со мной? Может быть, в этом причина того, что сам я не могу его отпустить? Может быть, это мне пора отпустить всех? Мои дети — никакие не дети. Время, когда они были мои, прошло. Теперь я могу лишь подставить плечо и быть — просто быть. Потому что я — их. Не наоборот.       Может быть, потому я и привёз в это место её: Ян похоронен далеко, но умер он здесь.       — А он? Он знал, что ты — Джон? Он видел в тебе женщину или мужчину?       — Ян, если хочешь знать, гетеро. — Почему-то теперь говорить о таком легко. — Но он всегда всё знал. И он поступал со мной так, как хотел, чтобы поступали с ним.       — Поэтому ты родила ему детей?       Это «а» режет слух, но не сердце. Вспоминаю… Но ничего не вспоминается. Может, просто пришло время. Может, мне не нужно больше.       — И поэтому тоже.       — А его родители… Биологические родители… Они — умерли? Почему он остался один?       — Его родители живут в том доме, — киваю назад: неопределённо. На лице у Аньки желание проследить мой взгляд, но она продолжает смотреть на меня. — Они отказались от него из-за его ноги.       — Ноги? Но на всех фото он…       Анька понимает, что палится. Всё-таки лазила в мои фотки. Засранка. Краснеет как помидорка. Но мысль требует быть законченной. Я тоже требую — и щиплю её за руку. Не сильно, чтобы лишь обозначить необходимость.       — На всех фотках у него нормальные ноги! А там, где он в шортах, вообще огонь. Для мужчины, разумеется…       Пожимаю плечами. Ну разумеется. Меня забавляет её реакция — сейчас и всегда. Анька ужасно ревнивая. Ревнует меня ко всем, кто обманул моё доверие. А к тем, кто ещё не успел обмануть — ревнует особенно. Но не к Яну. Пусть моё доверие к миру было обмануто всего раз — именно им. Но Ян для Аньки — святое. Она изо всех сил не спрашивает о нём — хотя нос у неё дёргается. Он дёргается только тогда, когда ей до шкурного интересно. Может, мне самому впору заревновать?..       — Мы встретились рано. Позже мы могли и не встретиться. Пройти по касательной. Но он уже был стар. Забудь о фотках. И молод одновременно. Возраст — тоже состояние души. О, что это был за роман. А потом он сбежал. Тогда я и понял, что это не просто лето. И он уже был болен.       — И ты нашёл его.       — Да. Потом он сказал, что думал, что я ему вмажу. Вообще-то я собирался. Но вместо того, чтобы вмазать ему, сказал, что хочу его ребёнка. И он не выдержал.       — И получилось сразу два?       — Как получилось.       Мы с ним даже попрощались. Анька этого не узнает. Это — моё, и я не готов это с кем-то делить. А милиции я соврал. Тогда ещё милиции. У него были причины оттолкнуться от перил на мосту и шагнуть в реку — тем утром. Шагнуть в смерть, как когда-то — в жизнь: неотвратимо. С той разницей, что он мог выбирать — как и когда. Но он не мог выбирать, кого оставить. И я не мог быть с ним до конца. Он не готов был делить со мной это. А кто я такой — спорить с теми, кого я люблю?       Папин и Чеченец в сумерках кажутся его копиями. Здоровые, с ногами. Со странной матерью. С тенью отца. А теперь — с Анькой тоже. И это не выглядит странным. Может быть это — важно?       По лицу Аньки катятся слезы. Кажется, это мои слезы, и она просто решила их выплакать. За меня. Она всё решает сама. Моя независимая Звезда.       — А почему… — всхлипывает. — Почему Папин и Чеченец?       — А почему Мамин-Сибиряк? Не ты ли говорила: чеченцы в тренде. Они сами придумали себе названия. У них это тоже состояние души.       Откуда-то сверху слышится лай. Анька оборачивается. Смотрю на реку. Кажется, река тоже плачет. Может, я и не самый пропащий, раз за меня плачут — Анька и даже река?       — Ой, какая у вас красивая дочка, так похожа на братиков! — Состояние разбивается в хлам. Оборачиваюсь тоже: какая-то цветастая тётка с пародией на собаку в мясистой руке смотрит на Аньку, прижимает собаку к груди, не иначе как от восторга.       — Как? — Анька всплёскивает руками. — И Вы здесь, жемчужина моя? Дайте-ка я Вас незамедлительно поцелую!       Тётка шарахается от Аньки как от чумной. Брови её взлетают выше лба, рот открывается совсем по-рыбьи.       Улыбаюсь и делаю жест: целую Аньку в щёку. Слишком напоказ. Аньке такое нравится.       — Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! — говорю. Анька громко хрюкает уткнувшись мне в плечо. И икает — от хохота.       Тетка уходит, бормоча. Неодобрительно. Но мне весело.       Проикавшись, Анька смотрит на два рожка в моих руках — глаза её полны печали. Плотоядно облизывается. Спрашивает:       — А я? Какое у меня состояние?       Подбирается ближе. Вопрос — только чтобы отвлечь внимание. Делаю вид, что не заметил.       — Ты — Звезда. — Говорю то, что приходит в голову. Самое очевидное. — Нормальное состояние Звезды — светить. Ты светишь не мне — думать так было бы слишком эгоистично. Ты просто светишь. Но это не значит, что ты не можешь меня согреть.       — Так я — Звезда по имени Солнце?       Анька ласково щурится. Люблю её… состояния. Солнце скатывается за гору, но мне — светло.       Почему бы и нет.