Сердце среди улиц

Сколько времени прошло после того, как милиция хлопнула дверью и ушла, Даша не знала. Минуты и часы растеклись, как грязь под ногами после летнего дождя. В квартире стоял хаос — следы обыска, перевёрнутые вещи, смятое бельё, выброшенные на пол книги. В воздухе висел запах мокрой пыли и тревоги. Мама сидела на кухне, белая как стена, и дрожащими руками держала стакан с валерьянкой. Даша едва дышала. Руки тряслись, когда она капала  маме валерьянку в гранёный стакан. Мама пила мелкими глотками, словно боялась разлить, и всхлипывала. Даша позвонила тёте Кате — сестре мамы. Тёта Катя примчалась так быстро, будто жила в соседнем подъезде, хотя ехать ей было двадцать минут на автобусе. Сейчас они вдвоём сидели на кухне. Мама — совсем сгорбившаяся, белая от страха. Катя — суровая, собранная, но тоже побледневшая. — О господи… Катя… что же нам делать… — мама шёпотом, будто стены могли донести её слова куда-то дальше, — Саша… как он мог… Даша слушать не выдержала. Внутри всё сжималось до тошноты. — Мам, я… выйду… пройдусь. — Куда ты в такое время? — мама подняла заплаканные глаза, — Иди сюда, не уходи… Но Катя положила ладонь на её плечо: — Пусть идёт. Девка себя находит. Пусть проветрится. Тут ей с нами что делать? На улице уже темнело. Летний дождь моросил мелко, противно, почти горизонтально. Воздух пах мокрым асфальтом, ржавчиной и листьями, которые прибило к земле. Даша поёжилась — она вышла в одном платье, тонком, летнем. Но возвращаться в квартиру не могла. Там всё давило. Там было больно. Там всё напоминало о Саше. «Саша. Как он мог. Почему. Кто всё это придумал. И почему Космос… почему он… друг ведь. За столом вместе ели… вместе росли… Как он мог сказать то, что сказал?» Даша зажмурилась. Хотела позвонить Вите — но в голове всплыл женский голос из трубки, звонкий, хозяйский: «Вить! Твоя фамилия Пчёлкин?» И вновь ком обиды накатил к горлу. Нет. Больше не будет унижаться. Даша ускорила шаг. Шла по знакомой тропинке, мимо ларьков, мимо подъездов, где когда-то дети гоняли мяч. Дождь стал сильнее, стекал по волосам. Пока не увидела впереди — беседку. Их место. Их пацанское гнездо. И — машину Космоса, чёрную, узнаваемую в полутьме. А в беседке — силуэты. Разговаривают, курят. Три тени. Три человека, которые будто играют в её судьбе. И в ней что-то оборвалось. Злость — яркая, жгучая — поднялась, как кипяток. «На Валеру — почему не отговорил Сашу, он же самый рассудительный. На Космоса — за предательство. На Витю — за всё. За молчание. За ту девицу в телефоне. За то, что ей не всё равно.» Даша пошла к ним быстрым шагом, почти бегом. Подойдя, она сразу толкнула Космоса обеими руками в грудь — сильно, резко, так, что у самой кольнуло в ладонях. — Как ты мог?! — голос срывался, — Ты ведь друг ему! Космос перехватил её руки, крепко, почти грубо: — Успокойся, Белова! Но она рвалась, вырывалась, мокрая, злая, как раненая зверушка. В этот момент Витя шагнул вперёд. Он схватил её под руки, притянул к себе и резко оттащил от Космоса — Эй! Он-то тут в чём виноват? — жёстко, но негромко. — Пусти меня, Пчёлкин! — Даша вывернулась из его рук, — Пусти, сказала! Её волосы, тёмные, мокрые, прилипли к щекам. Платье промокло насквозь. — Где Саша? — она уже не кричала, а рычала. Космос вздохнул, потёр лицо: — В безопасном месте. Она усмехнулась коротко, зло: — Я не спрашиваю, в каком. Адрес давай. — Прости, — Космос отвёл взгляд, — Я не скажу. Это для его же блага. Тут вмешался Валера, тише, спокойнее, как всегда:  — Завтра поедем к нему. Хочешь поедешь с нами. Даша стояла, как загнанная, но решительная. Её трясло от холода и злости. Витя подошёл так тихо, что она вздрогнула, только почувствовав его рядом. Он снял с себя куртку и накинул ей на плечи. Даша тут же попыталась её сбросить: — Не надо… — Не смей, — жёстко, тихо. — Ты уже вся мокрая. Ещё заболеешь, нам этого не хватало. Он взял её лицо ладонями, аккуратно, но так, что она перестала дёргаться. В его глазах — решительность, холодная, мужская. Словно всё вокруг тонуло, а он держал её. — Сейчас ты идёшь домой, — сказал спокойно, но так, что спорить было невозможно. — Собираешь Сашке вещи. На первое время. Документы. Всё, что нужно. Поняла? Даша лишь кивнула. Витя наклонился и мягко, почти нежно, поцеловал её в висок. — Завтра в шесть утра я буду у твоего подъезда. Мы во всём разберёмся. Хорошо? Она снова кивнула. Молчала. Не доверяла никому — но верила ему. Хоть убей. Даша развернулась и пошла. Витя долго смотрел ей вслед. Только у самого подъезда она заметила на себе его куртку тяжёлую, тёплую, пахнущую табаком и чем-то ещё… тем, от чего сердце болезненно дрогнуло. Она глубоко вдохнула, собираясь с силами, и вошла в квартиру. Впервые за этот день — уже не девочка. Уже другая. Даша всю ночь так и не сомкнула глаз. Сидела на кровати, боялась шевельнуться, будто любое движение может разрушить хрупкий остаток порядка в их жизни. На рассвете тихо собрала Сашины вещи — тёплые, удобные, те, что он любил. Руками касалась рубашек, и сердце каждый раз стискивалось — как будто в последний раз. В шесть ноль-ноль он уже ждал. Витя стоял у её подъезда, как и обещал: руки в карманах, футболка с коротким рукавом, взгляд — в асфальт. Сигарета в зубах еле тлела, будто и она была сонной. Они прошли к машине молча — даже Космос не отпустил свою обычную шуточку. Витя открыл ей дверцу, и когда она села, он на секунду задержал руку на верхней кромке двери, будто хотел что-то сказать — но не сказал. Поехали. Дача в посёлке встретила их глухой тишиной — только дождь шептался на листьях старого яблоневого сада. Дом — двухэтажный, деревянный, облупленный, но крепкий. Как сказал Космос, “друзья за бугром, хата свободна”. Внутри пахло сыростью, деревом и старым ковром. Всё обжитое, знакомое — когда-то ребята здесь тусили вечерами, прятались от родителей, жарили мясо, слушали магнитофон. Но сейчас никакой лёгкости не было. Саша сидел на диване — жевал бутерброд, будто жевал картон. Бледный, со свежим синяком на скуле, взгляд тяжёлый. Даша рядом — тихая, бледная, проснувшаяся будто в другом мире. Космос стоял у окна, будто охранял подступы. Валера сидел в кресле, переплетя пальцы — тяжело, напряжённо. Витя стоял у стены, перелистывал книгу, но все знали — он не читал ни слова. Молчание давило. Тишина не была пустой — она гудела, как провода над железной дорогой. И первым не выдержал, конечно, Космос. — Помните, как мы тут тусили пару лет назад? — он хмыкнул, — Пчела тогда с той длинноногой… ну… ушёл в комнату. А она, прикиньте, прямо во время… короче, приступ у неё случился! Он расхохотался. Валера тоже усмехнулся: — Ну да… было Витя приподнял голову от книги и зло процедил: — Ты дурак? — и выразительно кивнул на Дашу. “Нашёл что вспомнить при ней…” — мелькнуло у него в голове. “Мои похождения… тоже мне.” Но Даша, кажется, даже не слышала. Она была где-то в своих мыслях — там, где темно и тревожно. Вдруг она поднялась, посмотрела на Сашу: — Это точно не правда? Саша вздохнул и покачал головой: — Нет, Даш… Я же уже говорил тебе. То, что мы с ним дрались пару дней назад… это не значит, что я его убил. Тишина опять впала в комнату. Валера первой нарушил: — Но кто-то же его застрелил. Космос оторвался от окна, посмотрел на всех по очереди: — Короче… — он выдохнул. — Я не знаю, кто под тебя копает, Саня. Но стрелки сходятся на тебя. Все. Витя нахмурился: — Мужик-то тот… — он прищурился. — Он же в гору стрелял. Кто тогда в Муху попал? Космос пожал плечами: — Вот. Поэтому надо держать одну линию. Ментам скажете то, что мы придумали. Ладно? Главное, не путаемся. А пока сидишь тут, и в город ни ногой. Понял? Саша кивнул. Он выглядел сильнее, чем чувствовал — но Даша видела по глазам: ему страшно. Когда ребята собрались уходить, воздух будто стал холоднее. — Завтра заедем, — сказал Космос. — Девчонок привезём, развеемся. Саша хмыкнул: — Удача ещё какая… — но обнял сестру крепко-крепко. Даша не выдержала — слёзы сами вырвались наружу. Она уткнулась ему в плечо, сжала его рубашку. — Эй, — тихо сказал он, — всё образуется, слышишь? Завтра приезжай с парнями. Она попыталась улыбнуться: — А мне там что делать? Завтра вы будете с телками… каждый. А я что, в углу сидеть? Валера тихо усмехнулся. Космос перекатил жвачку. А Витя… Витя стоял возле машины, слышал каждое слово, но молчал. Он хотел сказать: “Я не буду с телками. Я буду с тобой.” Хотел — до сумасшествия. Но язык будто прилип. Он просто сел в машину и закурил, опустив взгляд. По дороге домой никто не говорил. Только дождь барабанил по крыше, и мотор гудел ровно. Каждый варился в собственных мыслях. У каждого — своя вина. Своя правда. Своя боль. И над каждым будто висела одна тонкая, рвущаяся нитка. Жизнь Саши. На волоске. Утро тянулось мутным серым полотном. Небо висело низко, тяжело, будто старое одеяло, промокшее под моросящим дождём. Воздух пах липой, сырой пылью и сигаретным дымом — город жил в стиле своего времени, конца 80-х, когда всё шаталось: и стены, и судьбы. Даша приближалась к зданию милиции, чувствуя каждый шаг — словно подошвы липли к асфальту. В руках у неё была тонкая папка: повестка, несколько листов. Листы будто жгли ладони. Возле входа хлопнула тяжёлая железная дверь. Из неё вышел Витя. Он остановился так резко, как будто ударился о невидимую стену. Глаза его расширились — на долю секунды — но он быстро спрятал этот жест. Он стоял по-хорошему взрослый, но всё же молодой парень конца советской эпохи: в спортивной кофте, майка пол ней, волосы чуть растрёпаны, от него пахло табаком «Camel» и чем-то своим — простым, тёплым. — Ты чего здесь? — спросил он тихо. Не грубо, не удивлённо… а как-то осторожно, будто боялся услышать ответ. — Меня тоже вызвали, — Даша попыталась выпрямить плечи, но они всё равно дрогнули. — Тогда… — Витя выкинул окурок в лужу, — Я подожду. Он сказал это так спокойно, будто решение давно принято. Даша кивнула и вошла в здание. Внутри пахло мокрой формой, дешёвыми чернилами, сигаретами и усталым мужским потом. На стенах висели портреты генералов, лампочки мигали, воздух был сухой и вязкий. Следователь задавал вопросы ровным голосом, не поднимая головы: — Где находились? — Что слышали? — Знали ли о конфликте? — Как давно погибший встречался с вашим братом? И будто каждое слово втыкалось в неё маленьким ножом. Даша отвечала ровно, но внутри всё дрожало, как стеклянный стакан на краю стола. Когда дверь за ней закрылась, она выдохнула впервые за весь час. И увидела его. Витя стоял чуть поодаль, опёршись лопаткой о стену, сигарета тлела между пальцами. Увидев Дашу, он бросил окурок, раздавил каблуком и сразу сделал шаг к ней. — Пошли, — сказал он мягко. Никаких вопросов. Никакой спешки. Но в голосе — как будто невидимый зонт над её головой. Они двинулись в сторону смотровой, где ждал Космос с машиной. Шли долго, молча. По тротуару, где плитка давно расшаталась, где лужи были зеркалами серого неба. Даша чувствовала, что Витя иногда смотрит на неё — коротко, будто украдкой. Как будто проверяет: идёт ли она, как держится, не дрожат ли руки. Она слышала его дыхание, тяжёлое, тёплое, настоящий запах сигарет, дешёвого одеколона, мокрой ткани. Это было так… знакомо. Слишком близко. В какой-то момент Витя тихо спросил: — Как мать? Даша опустила взгляд: — Переживает… очень. Я ей валерьянку почти каждый час капаю. Катя сейчас с ней. Я… ну… не сказала, что меня тоже вызвали. Витя чуть кивнул, медленно, как будто выбирал каждое движение: — И правильно. Пусть не переживает лишний раз. Даш… ну правда… не парься ты так. Всё выровняется. Она усмехнулась, но больше от усталости: — Я же говорила Саше… что из-за этой дуры у него проблемы будут. Витя нахмурился: — Его тоже понять можно. Он… ну… он её любил. Даша резко фыркнула. Боль ударила в грудь. Он замолчал — почувствовал. После этого ни он, ни она не произнесли ни слова. Но тишина между ними была какой-то живой, как натянутая струна, которая дрожит от малейшего движения. У смотровой стоял «Линкольн» Космоса — черный, с царапиной на крыле, пахнущая бензином и кожаным сиденьем. Космос курил, Валера играл зажигалкой. — Минуту подождём — девочки сейчас будут, — сказал Валера. Даша так закатила глаза, что Космос даже прыснул. Через несколько минут появились «девочки» — типичные для конца 80-х: яркие, уверенные, жующие жвачку «Turbo», с короткими юбками, надушенные дешёвыми сладкими духами. Витя посмотрел на них. Да, посмотрел. Но так… мимоходом. Механически. Даше хватило одной секунды, чтобы понять: он не рассматривает. Он оценивает — как факт. Как декорацию. И всё. Её сердце ёкнуло. Она не хотела — но почувствовала это. Она отвела взгляд, будто ничего не видела. Витя заметил её движение, но промолчал. Космос хлопнул дверцей: — Ну что, все тут? Поехали. Все расселись. Кто в такси кто в машину к Космосу.  Девицы громко смеялись, Валера уже строил рожицы, Космос рассказывал какую-то историю. А в заднем сиденье такси рядом сидели Даша и Витя. Настолько близко, что их локти едва не касались. Настолько тихо, что казалось — если кто-то скажет лишнее слово, стекло треснет. Даша смотрела в окно, видела мокрые серые дома, дрожащие от дождя провода. Витя смотрел вперёд, но иногда его взгляд соскальзывал на её руки — тонкие, бледные, чуть дрожащие. Он хотел что-то сказать. Но не нашёл слов. Машина тронулась. И дорога к Саше началась.