Сердце среди улиц

Дача дрожала от смеха, громких голосов, скрежета магнитофонной плёнки. Внутри был полумрак — лампочка под потолком мигала, как в старом подъезде. Запах жареного мяса, дешёвых духов и сигарет смешался в плотный, тяжёлый воздух, от которого хотелось сбежать. И Даша сбежала. Она тихо поднялась из-за стола, стараясь не смотреть туда — в сторону Вити. Но взгляд всё равно скользнул. И как нож полоснул по груди. Девица — яркая, вульгарная, в тесном топике — сидела у него на коленях. Её руки были на его шее, пальцы медленно скользили по его коже. Она смеялась слишком громко, слишком фальшиво, слишком нагло. А Витя… не отстранился. Не сказал «уйди». Не сделал ни одного движения, чтобы показать, что ему это неприятно. Он сидел, будто ему всё равно. Но глаза… Глаза были только на Даше. Пока все орали песню под гитару: «Девчонка… тёмные ночи… Я люблю тебя, девочка, очень…» «Витя пел молча. Одними глазами. Прямо ей. Словно пытался что-то сказать. Признаться. Достучаться.» Но рядом с ним сидела другая. И это ломало Дашу изнутри. Когда девица наклонилась и поцеловала Витю в шею, оставив яркий след помады, что-то в Даше хрустнуло. Она не выдержала. Она встала. Стул скрипнул. Кто-то что-то крикнул ей вдогонку. Фил ржал. Космос напевал следом припев. А Даша уже открывала дверь. На улице пахло июльским вечером: тёплая земля, нагретые доски крыльца, аромат сосны и дым костра от соседей. Ветер тронул её волосы, будто пожалел. Даша дрожащими пальцами достала сигарету. Щёлкнула зажигалкой. Затянулась глубоко, как будто хотела вытащить дымом всю боль из груди. Она курила редко — украдкой. Но в последнее время… это стало её маленьким тайным спасением.  Эту неделю она курила много. Накрывал стресс, страх за Сашу, тревога за мать, бессонные ночи, милиция, показания. Да и жизнь сама как будто вывернулась. Но курила она всегда тайком — чтобы никто не видел. А сейчас просто не могла зайти обратно. Внутри — свист, крики, музыка. И — хуже всего — смех девиц. Таких, которые смотрят, как на добычу. Которые цепляются к любому, у кого есть машина, сигареты и хоть какая-то власть. Особенно к Вите. Пламя кончика сигареты дрожало в темноте. Даша закрыла глаза. Внутри дома хлопнула дверь соседней комнаты. Смешки. Женский хрипловатый смех. Шёпот. И — как удар — первые стоны. И ей стало плохо. Настолько плохо, что на секунду она прислонилась к перилам крыльца, чтобы не упасть. “Не думай. Не представляй. Не смей.” Но мысли сами прорезали сознание. — Он сейчас там… — Он сейчас с ней… — Он позволил себя увести… И будто ножом по сердцу. Она зажмурилась, так сильно, что заболели виски. Её дыхание сбилось, сигарета дрогнула между пальцами. Почему так больно? Почему он делает это? Почему именно сегодня, когда она так нуждалась в нём? Когда мир рушился, когда брат на грани, когда дома мать не спит… Снова звук изнутри, женский смех, протяжный, липкий. Даша резко выдохнула, будто оттолкнула что-то от себя. Но не оттолкнула. Боль сидела прямо под рёбрами. И только тёплый июльский ветер пытался её погладить, как маленького ребёнка, который не знает, куда себя деть. Она затянулась ещё раз. И тихо, почти шёпотом сказала самой себе: — Дура… какая же ты дура… И в этот момент… Дверь за её спиной тихо открылась. Тяжёлые шаги. Глухие, уверенные — такие, что невозможно спутать ни с чьими. Знакомый запах — табак, смола сосны и что-то тёплое, его. Она не обернулась. Только сильнее затянулась сигаретой, будто хотела спрятаться в дыму.Дверь за спиной тихо закрылась. Не хлопнула — Витя придержал. Он всегда так делал, когда рядом была она. Он молчал пару секунд, оценивая её состояние, напряжённые плечи. Потом тихо сказал: — Ты чё вышла-то? Ответа не было. Даже движения. Только дым и дрожь пальцев. Витя подошёл ближе — не вплотную, но ровно настолько, чтобы дать понять, что он здесь. Не ушёл к той девице. Не остался там. Пришёл к ней. Он щёлкнул зажигалкой, прикурил, выдохнул в сторону. — Замёрзнешь, — пробормотал он. Даша коротко усмехнулась — зло. — А тебя это волнует? Иди… к своей подружке. Слово «подружке» прозвучало так, будто она плюнула ему в душу. Витя смотрел на неё долгую секунду. Дым между ними растворился, а злость — нет. Потом он медленно снял с себя кофту — чёрную, восточную, растянутую на локтях, пахнущую табаком и его теплом — и молча положил ей на плечи. Как будто так и должно быть. Как будто она — его. Она попыталась отдёрнуть плечо, но он удержал кофтой, не давая снять. — Носи, — сказал он тихо, почти шёпотом. И только затем, увидев сигарету в её пальцах, нахмурился. Резко, но не грубо, забрал её из руки. Даша дернулась. — Эй!.. Но Витя уже щёлкнул пальцами, выбрасывая сигарету в мокрую траву у крыльца. — Не кури эту дрянь, — сказал он. — Она тебе не идёт. И это прозвучало не как упрёк. Не как приказ. А как забота, которую он не умел выражать словами. Даша отвернулась, но дыхание у неё сбилось. — Ты бы хотела, чтобы я её оттолкнул, да? — спросил он после паузы. — Ту, в доме. Она молчала, но взгляд сказал всё. — Хотела бы, — вдруг произнесла она. — Да. Витя горько усмехнулся. Не злой — просто раненый. — А кто ты мне такая, чтобы я перед всеми это делал? — спросил он, но в голосе не было ни издёвки, ни угрозы. Только… страх услышать ответ. Даша вскинула на него глаза. В них — усталость, ревность и такая боль, что Витя почувствовал её почти физически. Он шагнул ближе. — Ты ведь ревновала, — сказал он тихо, но твёрдо. — Скажи. Она хотела отвернуться, уйти, закрыться — как делала всегда. Но не смогла. И прошептала: — Да. Витя стоял так близко, что Даша чувствовала его дыхание на своей щеке. Кофта на её плечах уже хранила его тепло, и в груди всё дрожало, как натянутая струна. Она хотела посмотреть в сторону — привычка, защита. Но он поймал её взгляд. И в эту секунду что-то в нём сломалось. И что-то в ней тоже. Он наклонился — медленно, будто боялся спугнуть — и поцеловал её. Не резко. Не требовательно. А так, словно держал этот поцелуй в себе годами. Словно хотел показать всё сразу: как скучал, как боялся потерять, как любил. Даша сначала замерла — от неожиданности, от шока, от своего же ответа. А потом… ответила. Её пальцы сами поднялись к его лицу, коснулись его щёк, его волос. И поцелуй стал глубже, теплее, отчаянней. Так целуются те, кто долго делал вид, что им все равно. Витя притянул её ближе — и посадил к себе на колени, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит хоть на секунду. Даша обхватила его за шею, и они целовались — долго, жадно, будто вдыхали друг друга. Будто им не хватало воздуха без этого. Когда они наконец оторвались друг от друга, Витя всё ещё держал её за талию. Лоб к лбу, дыхание смешалось. — Даш… — прошептал он. — Пойдём в комнату… В голосе не было похоти. Только просьба. И страх снова её потерять. Даша резко, почти испуганно поднялась с его колен. Ступеньки, крыльцо — всего пара шагов, но он вдруг встревожился. — Прости… — сказал он хрипло. — Прости, не стоило мне, я не хотел торопить, я… Она повернулась. Губы дрогнули. Глаза блеснули тёплой, хитрой, почти девчачьей искоркой. И она сказала тихо, но так, что у него сердце сорвалось: — Ну что стоишь? Пойдём… И медленно поднялась по ступеням вверх. Витя застыл. Секунду. Две. А потом — будто очнулся — рванул за ней. Как только они зашли в дом, из верхних комнат донёсся спорливый шум — чьи-то голоса накладывались друг на друга, создавая хаос. Даша с Витей прошли на кухню, где уже сидели Космос, Валера и Саша. На столе стояли бутылки с остатками, а парни обсуждали, кто поедет за новым «бухлом», ведь Саша явно не мог —он же в розыске. Космос с хитрой усмешкой поднял взгляд и заметил Дашу с Витей: — Пчела, тоже подключайся, кто будет тянуть жребий? Жребий пал на Валеру и Космоса — они уже были достаточно пьяны, чтобы спорить и хохотать без умолку. Даша сразу решила ехать с ними, чтобы не дать ребятам уснуть по дороге. Витя сжал её руку, чуть нахмурился: — Ты куда? — Я с ними, — ответила она, с лёгкой улыбкой, — Чтобы не уснули. Саша махнул рукой: — Смотрите за сестрой, — и ребята, засмеявшись, выскочили на улицу с криками. Витя остался рядом с Сашей, наблюдать, как машина уходит.  Они вышли на крыльцо, сели на ступеньки, закурили, и тишина накрыла их, словно легкая дымка. Саша затянулся и пробормотал, едва всмотревшись в темнеющее небо: — Я вулканологом хотел быть… а сейчас прячусь, как преступник. Витя хмыкнул: — А я… аквалангистом  Саша взглянул на него, улыбка сквозь усталость: — Ну что там? — и в его голосе промелькнул намёк, кивок в сторону куда уехала машину, а в ней его сестра. Витя усмехнулся, держа взгляд на брате: — Лёд тронулся, Сань. И я безумно счастлив. Парни засмеялись, дым сигарет клубился вокруг, вечерняя жара липла к коже, а в этом смехе, в этих взглядах, было что-то родное — словно возвращение в их прошлое, в те дни, когда мир был простым и понятным, а чувства — настоящими. В голове Вити проскользнула мысль о поцелуе, о продолжении, которое могло случиться. Но он решил промолчать. Всё равно это Сашина сестра, и ему не обязательно, чтобы он узнал, что произошло. Пусть эта ночь останется в прошлом, а её глаза и тепло останутся в его памяти. Даша ехала за рулем Линкольна. Хоть и плохо, но ехала. Космос, почти в отключке от недосыпа и алкоголя, сидел рядом, кое-как объяснив ей, как держать руль и где тормоза. Валера уже почти спал сзади, уткнувшись в подголовник. — Почему я за рулем? — спросила Даша, не отрывая взгляда от дороги. — Я… не смогу, — мрачно сказал Космос, сжимая сигарету между пальцами. — Дома сейчас мой отец… разговаривает с вашей мамой. Даша задумалась. Зачем мама обратилась к отцу Космоса? Что ей нужно? Но сейчас раздумывать было некогда — за рулем была она. За горизонтом поднималось солнце, окрашивая асфальт в розовые и оранжевые тона. Даша смотрела прямо перед собой, пытаясь держать Линкольн ровно. И вдруг вдали, напротив, появилась машина милиции. — Космос, у нас проблема! — встревоженно крикнула она, тряся его за плечо. Космос сонно повернул голову. Его глаза медленно сфокусировались на милиции. — Не тормози! — резко сказал он, мгновенно проснувшись. Машина милиции остановилась, и из неё выбежал Витя с пистолетом в руках. Он мгновенно направил оружие на Линкольн, но через секунду осознал, что это машина друга. — Где вас черти вас носят?! — в панике крикнул Витя. — На нас облава! Мусора! ОМОН! Сашка ранен! Даша, услышав слово «Саша ранен», рванула к машине милиции и вскочила на заднюю дверь. Там она увидела Сашу, бледного, с рукой, прижимающей бок, залитый кровью. — Саа… Сашенька… — выдохнула она, дрожа от ужаса. Саша слабо улыбнулся: — Пуля дура… и я дурак… В этот момент Валера подбежал, поднял Сашу на руки и понёс к машине Космоса. Даша побежала следом, почти не замечая дороги. Космос переговаривался с Витей, быстро оценивая ситуацию. После он пошёл к машине милиции — там сидел местный участковый. Даша встала у задней двери Линкольна, дрожа, и обратилась к Саше: — Боже, Саша… что же делать? Саша устало посмотрел на Витю: — Убери её… Витя кивнул и мягко оттянул Дашу от брата. У Даши уже начиналась истерика, слёзы стекали по щекам. — Пусти меня, Витя! — всхлипывала она. — Успокойся, — спокойно, но твёрдо сказал Витя, удерживая её. — Всё будет хорошо, я рядом. Даша сжала его руку, пытаясь найти опору, а Витя скользнул взглядом на Сашу. Внутри него горела тревога, но он не позволял себе паниковать — теперь её безопасность и Саши жизнь были важнее всего. Ребята кое-как обработали Сашину рану прямо в машине. Кровь уже остановилась, но кожа вокруг была бледная, с синевой. Космос сел за руль, рука уверенно держала руль, глаза напряжённые. Даша села сзади рядом с Сашей, обхватив его за плечи, придерживая рукой рану. — Кос… ему в больницу нужно, вы хоть понимаете это? — голос Даши дрожал, едва слышно. Она старалась не показывать, как сильно боится за брата, но дрожь в руках и голосе выдали всё. Витя сидел рядом с Космосом, сигарета медленно догорала, глаза следили за дорогой и за обстановкой вокруг. — Нельзя сейчас, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Его там точно задержат. Он в розыске. Саша устало поднял глаза, еле держась на сиденье: — На… на смотровую… Кос… Валера повернулся к нему, хмуро: — Сань… какая смотровая? Ты даже на ногах стоять не можешь. Саша собрал остатки сил, стиснул зубы: — На Воробьевы… Кос. Космос на мгновение посмотрел на Витю, и тот кивнул: мол, ель туда. Космос повернул руль, машина тронулась по направлению к старому месту. Внутри все были погружены в свои мысли: Даша держала брата, сердце её колотилось, Витя курил и молчал, стараясь держать себя под контролем, Валера следил за дорогой и за состоянием Саши, а Космос всё время держал взгляд на дороге, чувствуя ответственность за каждого. Каждое движение было наполнено напряжением — дыхание, дрожь рук, лёгкий стук сердца, запах сигареты и липкой летней жары снаружи. В машине царила тишина, прерываемая лишь слабым стоном Саши и шорохом ремней безопасности, но каждый понимал, что это не просто поездка — это борьба за жизнь друга. На смотровой стояла предутренняя тишина — та особая, густая, когда ночь уже выдохлась, но утро ещё не вступило в силу. На часах было около пяти. Над городом висел туман, как будто Москва сама не хотела просыпаться. Саша стоял, опираясь на ограждение, одной рукой придерживая рану, другой — держа сигарету. Изо рта вырывался слабый, неровный дым. Он был бледен, но глаза — упёртые, живые. Рядом стояли Витя, Космос и Валера. Все молча курили. Только Даша стояла чуть в стороне, обняв себя руками — будто защищаясь от холода, которого не было. Каждый был в своих мыслях: о том, что было ночью, о том, что будет дальше, о том, что уже нельзя вернуть назад. И тут Саша заговорил — тихо, так, что сперва даже подумали, что он разговаривает сам с собой. — Братья… — он тяжело вдохнул. — По-любому. Я никогда никого не брошу вас. Клянусь… всем, что у меня осталось. Он смотрел то на одного, то на другого, голос дрожал, но не от боли — от значимости момента. — Клянусь, что никого из вас не оставлю в беде… Ещё вдох. — Клянусь, что никогда не пожалею о том, в чем сейчас клянусь… и никогда не откажусь от своих слов… Он поднял руку вперёд, как будто требуя подтверждения: — Клянусь… братцы мои. Валера чуть усмехнулся, но глаза блестели влажным блеском: — Ты чего, брат… Саша сделал шаг — еле заметный — и снова поднял руку: — Клянусь. Первым подошёл Витя. Он бросил сигарету на асфальт, наступил на неё носком кроссовка и положил свою ладонь поверх Сашиной. И — не отводя взгляда — посмотрел на Дашу. В его «клянусь» было и обещание брату… и обещание ей. — Клянусь, — сказал он глухо. Космос молча подставил свою ладонь. Валера — за ним. Четверо стояли, положив руки друг на друга, как будто скрепляя судьбы. Только Даша не подошла. Она смотрела на них — на брата, бледного и с окровавленной рубашкой, на их серьёзные лица — и в груди поднималась злость, страх, отчаяние. Всё смешалось. Саша повернулся к ней: — Даш… ну? Она отрицательно покачала головой. Голос сорвался: — Ты чуть не умер, Саша! Чуть не умер! И неизвестно, что будет дальше! А ты… — её трясло — … ты в игры играешь: клянусь — не клянусь! Она шагнула к ним, глаза блестели от слёз. — Ты хоть о маме подумал? О ней?! Что я ей скажу? Что её сын по подворотням бегает и кровь льёт?! Молчание. Ни один из них не смог ответить. Даша сжала губы, резко развернулась: — Да пошли вы… И пошла прочь — в сторону домов, где они все выросли. Шаги быстрые, почти бег. Витя рванул было за ней — лицо даже изменилось, как будто его что-то внутри выстрелило вперёд. Но Саша тихо схватил его за локоть: — Не стоит… —он тяжело выдохнул. — Пусть остынет…  Витя замер. Смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в первых серых отблесках рассвета. Саша появился дома лишь поздним вечером. Лицо серое от усталости, рубашка помятая, взгляд — тот самый, который Даша ненавидела: когда он что-то решил и его уже не сдвинуть. — Короче… — сказал он, пройдя мимо них в коридор. — Мы с пацанами уезжаем. На Урал. Год… два. Пока всё не уляжется. Это он сказал коротко, будто читая сухое объявление, и тут же ушёл к себе в комнату собирать вещи. Мама взвилась, будто её ножом полоснули: — Саша! Ты что такое говоришь? Какой Урал? Саша! Она бросилась за ним, голос дрожал, ломался. А Даша сидела на табуретке, смотрела в одну точку на стене, и звук маминого голоса будто шёл откуда-то издалека, как через воду. Она не плакала. Не ругалась. Просто сидела — пустая и немая. А потом вдруг будто внутри что-то оборвалось, щёлкнуло — и она резко встала. Пошла к двери. Почти побежала. — Дашенька! — крикнула мама. Но она уже была в подъезде. Через секунду — на улице. Через минуту — неслась дворами, не видя ничего перед собой. Она никогда не бывала в его подъезде, но ноги сами вели. Она знала дорогу. Точно знала. У двери она застучала кулаками так, будто от этого зависела жизнь. Может, так и было. Дверь распахнулась резко. На пороге стоял Витя. Помятый, уставший, с красными глазами — будто тоже не спал ни минуты. На долю секунды они просто смотрели друг на друга. А потом Даша рванулась к нему, обхватила его лицо руками и поцеловала. Сильным, отчаянным, почти болезненным поцелуем — таким, какой не терпит раздумий. Витя отстранился на секунду, удивлённый, сбитый с толку. — Ты чего, маленькая моя… — он почти шептал. — Всё же хорошо. Я здесь… Но она снова притянула его к себе, как будто боялась, что он исчезнет, если она отпустит хоть на миг. Он провёл её в комнату. Родители были на даче — Витя уже оставил им записку, что уезжает. На столе валялась открытая сумка, в неё он машинально складывал вещи. Даша стояла и смотрела, как он берёт очередную футболку, аккуратно сворачивает… И что-то внутри неё оборвалось. Она подошла, выхватила эту футболку из его рук, бросила в сторону — и поцеловала его снова. На этот раз медленно. Тихо. Но так, что у него перехватило дыхание. — Что же вы делаете, Вить… — её голос дрожал, но в нём было больше боли, чем злости. — Зачем вам туда? Не надо… пожалуйста. Он вздохнул. Положил ладони ей на лицо, прижал лоб к её лбу. Он дышал тяжело — будто каждое слово давалось с боем. — Надо, девочка моя… — тихо сказал он. — Надо. И поцеловал её. Не резко, не отчаянно — а так, как целуют в последний вечер перед длинной дорогой. С любовью, которую он никогда не говорил вслух. С болью, которую держал внутри эти месяцы. И в этом поцелуе было всё: его страх за неё, его нежность, его желание быть рядом всегда — хотя судьба тянула его совсем в другую сторону. А она отвечала так, будто ждала этого всю жизнь. Будто любила его ещё с детства, когда он дразнил её на школьном дворе. Будто знала — если сейчас, в этот момент, отпустит его… то может потерять навсегда. И время будто остановилось. В комнате было только их дыхание и стук их сердец. Они почти не заметили, как оказались на его кровати. Медленно, будто боялись спугнуть тишину вечера, которая держала их в своих руках. Витя навис над ней, опираясь ладонями по обе стороны от её плеч. Его лицо было рядом, совсем рядом — настолько, что Даша чувствовала его дыхание. — Ты уверена? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. Не мужским тоном, не взрослым, а именно так, как спрашивает человек, который боится сделать больно. Даша кивнула. Не резко — мягко, но абсолютно точно. — Да, — сказала она едва слышно. Только после этого он поцеловал её. Совсем иначе, чем раньше — глубже, жарче, сдержаннее и в то же время отчаяннее. Будто пытался запомнить вкус её губ на всю ту огромную дорогу, что ждала впереди. Он перешёл к её шее. Его губы скользили медленно, будто он изучал каждую линию, будто боялся, что завтра забудет её запах. Даша выгнула шею, закрыла глаза, руками скользнула по его плечам. Когда его губы коснулись ключицы, она вздрогнула — не от холода, от нежности, которая казалась почти невыносимой. Витя аккуратно снял с неё футболку, как будто это не ткань, а что-то хрупкое, дорогое, что нельзя порвать или уронить. Он на секунду застыл, смотря на неё. Не вожделеюще. Не хищно. А будто увидел самое родное, что у него когда-либо было. Он провёл пальцами по её коже — не спеша, почти благоговейно. — Ты… — он не закончил предложение. Просто выдохнул, словно слов ему не хватило. Даша протянула к нему руки и притянула ближе. Его глаза стали мягче, теплее. Он наклонился, поцеловал её снова — уже без сдержанности, без страха, но всё так же бережно, как держат что-то единственное. Он смотрит ей в глаза — долго, внимательно, будто хочет запомнить каждую маленькую искорку в них, сохранить внутри на годы вперёд. — Сейчас… может быть немного больно, — тихо сказал он, почти шёпотом. Даша улыбнулась — та самая её тёплая, спокойная улыбка, от которой у него внутри всегда что-то проваливалось. Она подняла руку, мягко провела по его щеке. — Я знаю, — прошептала. — И я хочу этого. С тобой. Только с тобой. Эти слова будто остановили всё вокруг. За окном ранний рассвет медленно окрашивал комнату розовым, а между ними не осталось ни сомнений, ни страха. Когда он вошел, Даша чуть скривилась, поймав первый резкий, непривычный момент — но Витя сразу замер, посмотрел на неё, будто спрашивал глазами, можно ли продолжать. Она коротко кивнула, сжала его плечи — и он стал движется бережнее, мягче, осторожнее, как будто каждый его жест был о том, чтобы не причинить ей ни капли лишней боли. Через секунду её дыхание стало ровнее. Она расслабилась, прижалась к нему, и между ними постепенно появилось то тёплое, тихое согласие, которое бывает только когда доверяешь человеку полностью. Они будто растворились друг в друге — в этом рассвете, в этой комнате, в этом их единственном вечере, который был только их и никого больше. Завтра мир будет другой. Завтра будут разлука, тревога, дороги, чужие города. Но сейчас — только они. Только любовь, которую оба так долго носили в себе. И в эту минуту им больше ничего не нужно было. Свет пробрался в комнату почти незаметно — тонкой полоской по полу, по стене, по краю кровати. Даша проснулась первой. Несколько секунд просто лежала, вслушиваясь в его дыхание. Спокойное. Ровное. Как будто он наконец-то за много недель выспался. Она повернула голову — Витя спал на боку, лицом к ней, одна рука лежала у неё на талии, будто даже во сне он не хотел её отпускать. И вот в этот момент Даша поняла, что боится только одного: что это утро — последнее, когда она может смотреть на него так близко. Она осторожно подвинулась, коснулась пальцами его волос. Витя открыл глаза сразу, будто не спал, а просто ждал, когда она проснётся. — Доброе… — прошептала она. Он улыбнулся — устало, но так искренне, что у неё защипало глаза. — Доброе, девочка моя. Он подтянул её к себе, прижал, как будто хотел ещё чуть-чуть продлить эту тишину, этот покой, который выпал им среди всей той грязи и опасности. Но реальность напомнила о себе быстро. На полу — открытая сумка. На стуле — его куртка. На столе — записка родителям. Витя выдохнул тяжело, будто сдуло тепло момента. — Мне собираться надо, — сказал он почти виновато. Даша села на кровати, свернув ноги, прижимая простыню к себе. Она смотрела, как он надевает джинсы, футболку, как сует в сумку последние вещи. Он делал это быстро, но каждый его жест отдавалось в ней болью — каждый звук молнии, каждый шорох. Наконец он замер, уперевшись руками в стол. Стоял несколько секунд, потом резко провёл по лицу ладонями. Будто пытался собрать в кулак всё: страх, растерянность, любовь. — Вить… — тихо позвала она. Он обернулся, и в его глазах стояло столько внутренней борьбы, что ей стало трудно дышать. — Я бы остался, — сказал он. — Ты знаешь. — Знаю, — она подошла ближе. — Вот поэтому и боюсь. Он взял её лицо в ладони. — Я вернусь. Слышишь? Вернусь к тебе. — Не говори «если», — прошептала она. — Пожалуйста. — Я и не говорю, — он улыбнулся чуть дерзко, как всегда. — Я обещаю. Она обняла его крепко, так, будто удерживая, хотя понимала — не сможет. Он прижал её к себе, уткнувшись носом в её волосы. — Ты даже не представляешь, как же мне тяжело тебя оставить, — прошептал он ей в висок. — Но я должен. За пацанов. За Санька. За всё это… P/S: на этом наш 89-й заканчивается) Посмотрим смогут ли сдержать свои обещания наши герои…