Jigsaw puzzle

В четыре года Алаз испытал настоящий шок, когда узнал, что не все дети рождаются по двое, просто им с Чаглой сильно повезло, потому что они были вместе всегда, ровно до того момента, пока не стали для своих родителей инструментом мести и манипуляций. Flashback Им тринадцать и почти полтора года они живут в семье, которая держится только лишь на обидах и совместно-нажитом капитале, а никак не на любви и доверии. Иногда они с Чаглой фантазируют о том, чтобы сбежать из дома, но пока они заняты пустыми рассуждаения их родители принимают решение, которое оглашают им как факт на одном из ужинов; - Мы с Вашей матерью приняли решение о разводе, - они этого и ожидали, но отец откашливается, словно в его легкие попал песок, он стреляет глазами в Алаз и тот осознает, что сейчас услышит что-то очень-очень неприятное, - и чтобы все было честно Алаз остается со мной, а Чагла с мамой. - Что? - Они синхронно молчат, перекладываются, и синхронно возмущаются: - Это для кого честно? - Твое влияние сделало ребенка вседозволенным, - мама никогда не была особенно внимательна к нему, но когда измены отца всплыли наружу и Алаз по неосторожности, на эмоциях поделился с матерью тем, что знал, но не знал что делать, она охладела к нему окончательно. - И твое равнодушие, да, Неслихан? Они опять говорят так, словно их двоих нет ни в этой комнате, ни в этой семье, словно они просто атрибуты их семейной жизни, которые можно делить, переставлять и даже перевозить. - Через три недели мы уезжаем в Швейцарию, - Неслихан сверлит глазами уже почти бывшего мужа, не обращая внимания на растерянные глаза дочери, - там прекрасная частная школа, природа, отличное окружение, - слова матери окончательно выбивают почву из под ног: они не были готовы даже жить в разных домах или улицах, но жить в разных странах звучит, как настоящая катастрофа. - Я не поеду, - качает головой Чагла, а из глаз вот-вот готовы политься слезы. - Ты поедешь, твой отец уже извратил одного моего ребенка, я не допущу чтобы он то же самое совершил с тобой. - Дрожащим голосом отвечает ей Неслихан. - Вы же нас не разделите, - Алаз все еще не может поверить в реальность их намерений. - Ты сам помог своему отцу разделить семью, - она выбрала путь, о котором очень скоро пожалеет, переложив ответственность за свои страхи на собственного ребенка. Неслихан понадобятся годы и усердная терапия, чтобы признаться самой себе: Алаз хотел спасти семью, защитить папу, как единственного, кто по-настоящему заботился о нем, пока она оплакивала свою первую любовь и потерянного много лет ребенка. И каким бы плохим мужем не был для нее Серхан, спустя время, она осознает, что отец из него вышел лучше, чем из нее мать. - Мам, пожалуйста, можно тогда и я поеду в Швейцарию? Или Чагла останется здесь? Нам нельзя разделяться, вы же знаете, - Алаз в отличие от Чаглы старается держать себя в руках. - Мама на него все еще не поднимает взгляда, как и последние несколько месяцев, словно его и нет, молча встает и уходит к себе, отец же сначала смотрит на них обоих с сожалением и также уходит, но уже из дома - он не так давно купил дом на соседней улице и теперь живет там, на прощание он говорит то, что совсем им двоим не помогает: - Алаз, ты останешься в школе, но переедешь ко мне, - это категорически не честно, думает Алаз, Швейцария звучит, как наказание, и, если кто и заслуживает его, так это Алаз, а не Чагла. Мама подумал о нем, о его комфорте, сохранил для него все важное для подростка, кроме сестры. Когда он оборачивается от захлопнувшейся за отцом двери, то обнаруживает, что в комнате один, будто все произошедшее минутами ранее - его ночной кошмар, но когда он находит Чаглу в ее комнате, разбитой и лежащей на полу - родители разбивают их подобно тому сервизу, что мама бросила об пол в одну из недавних ссор. - Я не хочу жить далеко от тебя, - всхлипывает Чагла, когда он ложится рядом, позволяя ворчу ковра впиваться в кожу голых рук - этот дискомфорт ощущается приятно на контрасте с внутренней болью. - Прости, я виноват, - ему в тот момент еще не хватало критического мышления для осознания того, что в произошедшем виноваты только два взрослых человека, а не он - ребенок, которым прикрывался отец ведя двойную жизнь. - Ты не виноват, это они, это все они. - Рвано выдыхает она - Алаз слышит в ее голосе смирение, - если, мама заберет меня, я никогда ей этого не прощу. Чагла в отличие от Алаза простила мать достаточно быстро, потому что ее первая госпитализация, которая была частичной и позволяла находится дома, но под присмотром заставило Неслихан обратить на дочь чуть больше внимания, что не обошлось без чувства вины, но хотя бы позволило Чагле хотя бы немного почувствовать себя нужной. Правда ненадолго. Flashback end - Мама будет в Стамбуле через неделю, - она поднимает на него глаза, откладывая вилку в сторону, чтобы запечатлеть хотя бы крошечную реакцию, но Алаз только жует агрессивнее, поэтому Чагла продолжает: - предложила нам встретиться втроем, говорит, ты ей не отвечаешь. - Я не думаю, что хочу говорить и тем более видеть ее, - и, если Чагла простила, то Алаз нет. Он все еще не может простить то, как легко она отказалась от него, как назвала предателем, как обвинила в том, что наркотики Чагла попробовала именно в Стамбуле, и самое главное он не может простить то, что Неслихан не давала согласия на полную госпитализацию, потому что не хотела, афишировать зависимость дочери, которая могла сильно навредить репутации врача и владелицы сети престижных частных клиник - Неслихан Сойсалан. Она сполна расплатилась за свои поступки перед собственной совестью, когда Чаглу через пару лет «домашнего» лечения забрали с передозировкой из клуба и отправили на принудительное ввщдоравление, но не перед ним. - Алаз, мама не при чем, - Чагла всегда отчаянно защищала мать от нападков брата, повторяя, что наркотики - это ее неправильный выбор, но Алаз уверен будь Чагла в Стамбуле, с папой, подружками и любыми вещами, этого бы не случилось. - Ты не можешь оправдывать ее после того, что прошла, - его костяшки белеют от того, как крепко он сжимает вилку, дыхание становится тяжелее, а мысли липкими и навязчивыми - мысли о том, что Чаглы могло бы здесь не быть. - Алаз, это болезнь и здесь нет виноватых, - И может в этом она и права, но вина неотъемлемая часть наследия Сойсаланов. Они все поголовно запутались в этой вине, ей пропиталось их семейное древо, потому что вина именно то, что связывает их между собой. Он так не думает, потому что это не та болезнь, которая достается с генами или передается воздушно-капельным путем, это именно та болезнь, к которой приводят близкие равнодушием, жестокостью, эгоизмом. - Я в порядке, - она дает ему немного времени остыть, обещая себе во что бы то ни стало, заставить Алаз хотя бы выслушать их мать, но сейчас выбирает больше не давить, чтобы не портить очередной вечер, когда они вдвоем после долгой разлуки, - и я восстанавливаюсь в универе на второй курс, с октября начнется учеба. Чагла может увидеть, как пальцы на ручке вилки расслабляются, он опускает плечи, и, наконец, вновь смотрит на нее посветлевшими глазами. - Я рад, правда рад, - все время их раздельного существования, Алаза мучило чувство несправедливости за то, что Чагла в отличие от него, не может позволит себе полноценную жизнь подростка или молодой девушки, и теперь, когда она может чувствовать себя полноценной частью важного периода в жизни, он чувствует умиротворение и тихую, мирную радость. - Поживу пока у папы, не хочу жить отдельно, тем более Джан такой сладкий и с Алев мы подружились, - Алаз знает, почему ей хочется остаться с ними подольше - в новом дома отца действительно ей та самая теплая, немного шумная атмосфера дома, которой им так не хватало в детстве, и он не осуждает Чаглу, потому что, возможно, это то, что действительно исцеляет лучше любых «двенадцати шагов». - Тебе папа предложил? - Да, он сказал, что я могу жить с ними сколько захочу и я хочу, - Чагла пожимает плечами, - я устала быть одна, а так мы болтаем с Алев по вечерам, играем с Джаном, иногда завтракаем с папой и он отвозит меня в зал. Алаз улыбается ей, она улыбается в ответ и это не пустая улыбка, как в те жуткие их звонки по FaceTime, когда с каждым днем ее улыбка становилась все безжизнее, а глаза из ярких голубых становились холодными серыми. Чагла оживает и ему становится чуть легче дышать, почти, как в детстве. Flashback Лучше бы он уехал с ней, потому что пока его жизнь так или иначе шла своим чередом Чагла не могла интегрировать себя в новое общество и из-за сложностей с языком, и в целом из-за непривычной среды - Швейцария оказалась другим миром с отличным от Стамбула климатом, менталитетом, едой. - Как мама? - он пропускает вопрос «как ты?», так как знает, что она только закатил глаза и ответит раздраженное «сам подумай», которое заставит его вновь винить себя за их положение. - Не знаю, - Чагла смотрит куда-то в сторону, - мы не видимся, я же в пансионе, бываю дома только в выходные. Сначала Алаз думал, что школа-пансион это весело, но оказалось, что это калечащее место. В классе у Чаглы восемь девочек, все они избалованные и такие же брошенные, как и она сама, и если дома им дозволено все из-за абсолютно отсутствующих родителей, а в пансионе, они ограничены даже в том, чтобы надевать что-то, кроме установленной формы, и этот контраст свободы и заключения, провоцирует озлобленность и агрессию, которую они сливают всеми возможными деструктивными способами. Позже Алаз узнает, что там впервые Чагла попробует наркотики в компании своих одноклассниц, что останется для него загадкой: розовую футболку надеть нельзя, а психотропные принести можно, подумает он тогда. - Как там у вас? - Чагла перестала болтать без умолку, как всю свою жизнь, теперь она отвечает коротко и сухо, и от этого внутри зреют первые страхи, относительно ее состояния. Ему в шестнадцать сложно понять причину, и тем более, то, с чем он может идти к отцу, чтобы тот не принял это за очередную причину вернуть Чаглу к ним. - У папы появилась девушка, она молодая, но вроде адекватная, не похожа на злую мачеху. - Алев ему сразу понравилась, она не стала ему второй матерью, но стала человеком, который положительно повлиял на отца, своей сдержанной и правильной силой, тогда он подумал, что, наверное, проблема их родителей не в том, что они плохие люди - они просто друг другу не подходили. У них с отцом все немного лучше: он не выдернул его из школы и нашел дом в том же районе, где они жили, так что все его друзья с ним и учителя, и среда привычная. В выходные они с отцом ездят в гости к друзьям, в целом для Алаза ничего существенно не поменялось кроме отсутствия Чаглы, которое он обменял бы на все блага жизни с папой. - Она ему нравится? - Чагла заметно оживляется, то ли переживания за отца, то ли бытовой интерес встряхивают ее. - Да, я думаю, да, она немного меня боится, как будто, - хмурится Алаз, глядя в экран, - но пока папа эту неделю в Анкаре, она милая со мной. Спрашивает, как у меня дела, даже пирог мне приготовила. - Для них проявления такой заботы непривычно: мама не много времени проводила дома и на готовку или заботу о них особо времени не хватало, а тут, едва знакомая женщина, для которой он чужой сложный мальчик-подросток готовит ему его любимый пирог с брынзой, ему было достаточно и того, что она не предлагает отцу сдать его куда-то. - Это классно, - в ее голосе нет зависти, в нем в целом нет уже ничего. - Мамин муж не трогает тебя? - Может он тоже милый мужчина, раз их мама любила его всю жизнь и даже уехала к нему в другую страну, может, он тоже мил с Чаглой, но надежды рушатся. - Да меня здесь вообще никто не трогает, никому нет дела, - Чагла пытается улыбнуться, будто ей все равно, но выходит дурно, потому что Алаз все равно замечает боль и обиду в ее глазах. Они болтают еще немного и говорит, в основном Алаз, лишь изредка получая от Чаглы согласное мычание или односложные ответы, звонок заучивается, а он еще долго смотрит в экран своего ноутбука, на котором их общее детское фото, из его горла рвутся рыдания. Той ночью он ненамеренно будит Алев, ударами мяча о стену дома - единственный доступный способ выместить накопившуюся агрессию. Он бьет изо всех сил, надеется, что стена рухнет от удара и эта боль внутри утихнет, но не выходит. Внутри скребется, жжет, вырывается то, чему нет ни названия, ни объяснения. Ему непреодолимо страшно, больно и тревожно. И он не может никому сказать в чем дело, потому что сам не понимает, лишь чувствует, как важная его часть за сотню километров от него медленно умирает. - Алаз, - руки дергают его за плечи назад, мешая держать мяч, она не испугалась его истерики, не проигнорировала и не позвала охрану. Алев дала ему немного времени прежде, чем вновь дернуть за плечи ближе, - милый, что такое? - Алаз отпускает мяч, поворачивается к ней и новая волна плача одолевает его. - Что случилось, ребенок? Тише-тише, - она проводит ладонью по его голове, - расскажи мне, что тебя так расстроило? - С Чаглой что-то не так, - Алаз жадно глотает воздух, - ей там плохо, Алев. Поговори с папой, пусть он привезет ее, скажи ему, она не доставит проблем или пусть отправит меня к ней. - Завтра твой папа вернется и ты расскажешь ему все, хорошо? - Она спокойна, только глаза выдают волнение - никаких криков, повелительного тона или попыток прервать его эмоции. - А сейчас мы пойдем в дом, я сделаю чай, и когда успокоишься отправишься в постель, договорились? - тогда Алаз понял, почему отец влюблен в Алев, она была теплой, любящей и по-хорошему приземленной. В ней не было лишнего пафоса и драмы, она была простой и сильной одновременно, наверное, только такая женщина и могла приручить отца. Неудивительно, что она держит свое обещание и на следующий день к концу ужина подталкивает Алаза, поддерживающе улыбаясь ему. - Алаз хотел кое-что обсудить с тобой, Серхан, - а еще Алаз признателен, что они не позволяют я себе при нем ничего лишнего, вроде поцелуев и нежных обращений. - Сын? - Мы говорили вчера с Чаглой, - голос дрожит, - пап, ей правда очень плохо, она грустная и какая-то странная, не знаю. - Алаз трет ладони о ткань шорт. - Может, поговоришь с мамой, чтобы Чагла вернулась, пожалуйста. - смотрит с надеждой на папу и встречает лишь виноватый взгляд. - Твоя мать не отдаст ее, у нас есть договоренность. - Чагла же не вещь, - вспыхивает он, - почему вы обращаетесь с нами, как будто мы не люди, а совместно нажитое имущество? Делите свои квартиры, деньги, но не нас! - Злость охватывает его сознание и обычно сдержанный, он повышает голос, роняет стул и уже собирается уходить, пока его голову не посещает альтернативная идея: - Ладно, тогда отпусти меня в Швейцарию, мы хотя бы там будем вместе, - это не лучший, но и не худший расклад. - Это исключено, - качает головой Серхан. - Да почему? - Потому что твоя мама не хочет, - с горечью произносит отец, на что Алаз горько усмехается и уходит. Ему должно быть больно от того, что его собственная мать не заинтересована в нем, но гораздо больше его беспокоит, то какими пустыми стали глаза у Чаглы. Все чего может добиться отец это приезда сестры на пару недель, и лучше, к сожалению, не становится - она протягивает ему в раскрытой ладони белый порошок в маленьком пакете и он пазл в его собирается в полную картину. Он неверяще поднимает глаза с раскрытой ладони на нее и обратно, в горле пересыхает, мысли путаются в кучу. - Хочешь? - бесцветно спрашивает она, словно предлагает ему жвачку. - Откуда это у тебя? - Я поделюсь контактом, - она подмигивает ему, - а я пока здесь, буду делиться своими, если хочешь, конечно. - Чагла, давай не будем, это небезопасно, - он пытается вырвать у нее пакет, нащупать надежду, что она не всерьез, и это баловство, но она грубо одергивает руку и рявкает на него: - Я все контролирую! - Чагла, это же наркотики, - пытается вразумить ее Алаз. - Не так важно, что это, если это помогает, - Чагла смотрит на него, словно с ним что-то не так. - Они не могут помогать, они делают хуже, - все кажется страшным сном: ее пустые глаза, бледная кола, дрожащие пальцы сжимающие проклятый пакет - кошмар, ставший его реальностью. - Часто ты это употребляешь? - Он старается звучать без осуждения, но выходит, как выходит, ему и мысли собрать сложно, не то, что слова. Ее взгляд мгновенно меняется на обозленный. - Ты не можешь меня судить, потому что тебя тут любят, - Чагла повышает голос, - тут папа, наши друзья, даже мачеха нормальная, а я там одна понятно тебе? Так что делай то, что умеешь хорошо - молчи, Алаз. Это больно, потому что он и без нее ощущает груз ответственности на себе, за скрытые грязные дела отца, она могла бы по нему так сильно не бить, он же всегда на ее стороне, и даже сейчас попытается: - Я знаю, что там тяжело, - слезы предательски скапливаются в уголках глаз, - сейчас ты здесь, и мы с папой с тобой, и ребята. - Думаешь все проблемы от этого исчезают? - Надменно усмехается она, - лучше бы я не приезжала, потому что, когда уеду станет еще хуже, потому что вы все останетесь жить здесь свою жизнь, а я в этом чертовом холоде, - по ее щекам текут дорожки слез, и Алаз знает, что холод - не только про температуру на улице. - Не говори так, мне тоже без тебя плохо. - Алаз делает осторожный шаг вперед, чтобы не спугнуть ее. - Тогда поддержи меня, - навыками манипуляций Чагла явно пошла в отца, потому что Алаз не может ей отказать - он тоже пробует. Он пробует и ему это не нравится, тревожность становится острее, тело и разум не слушаются, а после наступает тошнотворное опустошение. Чагла почему-то уверенно себя обманывает выдавая эту отраву за благо, и, когда к утру их отпускает с надеждой спрашивает: - Ну как тебе? - она хочет почувствовать, что не осталась одна в яме куда собственноручно прыгает, и эгоистично хочет видеть Алаза рядом. - Не очень, если честно, - и дело сколько не в его ощущениях сколько в том, что он видит в сестре: некогда голубые, светлые глаза сухие и пустые, она и так будучи худой высохла, ее идеальная кожа обезвожена - неужели мама совсем не видит что-то не так? Когда они идут тусоваться с общими друзьями Чагла, как раньше, не танцует и не кричит песни с подругами, она сидит в углу дивана, прячет онемевшие от холода в плюс двадцать семь пальцы в толстовку и лишь когда встречается с кем-то глазами натянуто улыбается. Алаз уводит ее, пытается разговорить, предлагает делать то, что раньше им нравилось, но их две недели проходят мучительно тяжело - его сестра оболочка без содержимого, в ней ни черта не осталось. Он принимает решение больше не наступать на прежние грабли и сдает Чаглу отцу, когда в очередной их телефонный разговор она смотрит сквозь него безжизненными глазами. И он крупно ошибался, когда думал, что теперь все позади, потому что начинается настоящий ад. Отец не упускает возможности упрекнуть мать в том, что она упустила Чаглу, мама же в свою очередь сажает Чаглу под домашний арест. Неслихан принимает решение лечить ее дома, чтобы не придавать огласке зависимость дочери, что становится роковой ошибкой, потому что Чаглы надолго не хватит. Алаз узнано все от отца, потому что Чагла ему не отвечает, только в одну ночь он просыпается от звонка, судя по дрожи в голосе у нее ломка, и она какими-то способом добралась до своего телефона, который мама прятала от нее. - Ты обещал мне молчать, ты обещал, обещал, ты такой же, как они, - она говорит еще много неприятных вещей, винит его, родителей, злится, и Алаз принимает даже несмотря на то, что из его глаз ручьями текут слезы. Вопреки своей боли, он принимает каждый удар летящий от сестры, и только, когда она стихает, давясь всхлипами, он говорит: - Ты бы так же поступила. Она молчит, тяжело дышит, Алаз думает: злиться и имеет право, но на самом деле Чагла испытывает глубокое чувство стыда перед братом за то, что его голос звучит так надломлено. За то, что вина настолько болезненна, что она хочет ее отчаянно переложить на кого-то, даже, самого близкого. Телефонный звонок длиться еще долго, но кроме их дыхания в трубке не звука, Алаз смиренно молчит - им нужно это присутствие друг друга, даже вот такое несущественное. Flashback end Сейчас она с ним, и они, как в детстве заказывают несколько блюд на двоих, чтобы поделить все поровну. В их шесть это придумал Алаз, когда они с родителями ходили в рестораны и Чагла никогда не могла выбрать еду, а когда выбирала всегда просила то, что заказал Алаз, поэтому он выбирали за двоих. - Ты и у меня жить можешь, - Алаз откидывается на стуле, убирая тарелку в сторону. У Чаглы тоже есть квартира, в одном районе с ним, но он знает, что жить для нее одной сейчас - сродни пытке. - А твоя девушка? - с издевкой поднимает бровь Чагла. - Моя девушка? - Он почти поперхнулся. - Надеюсь, ты не про Лейлу? - Лейла? - Теперь очередь удивляться Чаглы, - Ты что, с ней тогда проводил время? - Нет, конечно, нет, просто папа так навязывает мне ее. - Он устало выдыхает и закатывает глаза. - Она тебе не подошла бы, - Чагла неодобрительно качает головой. - А кто бы мне подошел? - Ему правда интересно, потому что Чагла может видеть и знать это вернее, чем он сам. - Думаю, кто-то менее холодный и более чувствительный, - она задумчиво водит глазами по его лицу, - чтобы понимать твою тонкую душу и все такое, - ерничает сестра, - а вообще, наверное, кто-то, более творческий и глубокий. - Она отвлекается от своего/их десерта и смотрит в упор. - Так с кем ты там тусовался? - Когда? - Как будто он много с кем тусоваться на третьем курсе. - Весной, когда был таким забывчивым, что пропустил наш воскресный звонок. - Чагла тогда не обиделась, только подтрунивала над ним и его горящими глазами, совсем беззлобно. - Ну, она меня продинамила, на самом деле, - Алаз поджимает губы и смотрит исподлобья на сестру. - Шутишь? Ты теперь точно должен нас познакомить. - Она подружилась с Дерин, так что скоро познакомитесь. - И как ее зовут? - Не унимается Чагла. - Моя рана вообще-то еще свежа, чтобы говорить об этом, - на самом деле, он поясничает перед сестрой и почему-то не испытывает дискомфорта от мысли о том, что они не вместе в данный отрезок времени, возможно, все смягчает азарт перед их скорой встречей, которая должна случиться следующим вечером, и к которой он морально готовился все лето. Их встреча впервые после долгого расставания случается на домашней вечеринке у Дерин в честь возвращения Чаглы. На вечеринке нет ни громкой музыки, ни алкоголя, ни посторонних людей - только самые близкие и несколько человек, которые быстро интегрировались в их компанию и Аси одна из таких. Она сидит на диване и упорно избегает его взгляда, и Алазу могло бы быть обидно, если бы не выглядело так забавно и очаровательно. Смотрит Аси на всех кроме него, даже на обращения не реагирует и он намерен узнать, чем заслужил подобные санкции. И пока она игнорирует его существование, Алаз обгладывает ее глазами, потому что она за лето заметно похорошела, какой бы привлекательной она не была до отъезда, но что-то поменялось: спина стала прямее, плечи расправлены, кожа бронзовая, масляная, кудри отросли и теперь спадают на изящные плечи, а еще вместо свободных джинс на ней зауженные и чуть расклешенные к низу, что делает ее еще изящнее; он видит живот, не скрытый сатиновым коротким топом - ему бы смотреть на что-то менее привлекательное, чтобы не сойти с ума, но он не находит в себе сил оторваться. Что, конечно же, замечает Аси, которая впервые за вечер бросает на него взгляд из-под густых ресниц. Взгляд уничтожающий - не такой, как в его влажных мечтах, где она смотрит покорно и нежно снизу вверх. Но он берет, что дают, и в целом остается довольным. Особенно, когда он застает ее врасплох, пока она рассматривает его болтающего с сестрой, и этой доли секунду их визуального прикосновения достаточно, чтобы Аси покраснела, а Алаз, ликуя, приподнял уголок губ, в довольной полуулыбке. Аси месяцы предоставляла, как с вызовом посмотрит в его бесстыжие глаза, но вот он перед ней и глаза не бесстыжие и посмотреть она в них не может толком, потому что ее в этот момент заполняет неожиданное тепло, от которого каменеют конечности. Он, как назло, в этой треклятой рубашки и еще красивее, чем в их последнюю встречу: волосы немного отросли и выцвели, черты лица стали четче - она оставляла в машине парня буквально мальчика, сейчас перед ней юноша и сейчас в отличие от их прошлого раза он выглядит более уверенным. Настолько уверенным, что все ее спесь осыпается, но она упорно держит лицо, пока делает вид, что участвует в общей беседе, как бы сильно он не смущал ее своим навязчивым взглядом, от которого тело буквально плавится, вопреки всем установкам разума. Ей необходимо срочно сбежать, как можно скорее покинуть это помещение, пока она не расплавилась на этом диване или не сбежала домой, и у нее зреет план: - Дерин, а есть лимонад без мяты? У меня аллергия, - на наглых, самовлюбленных, зеленоглазых шатенов. - Да, конечно, давай, я сделаю для тебя отдельно, - Дерин почти поднимается с дивана, но Аси вежливо останавливает ее, не давая сорвать план побега. - Я могу сама, спасибо, - Аси нервно улыбается ей, - могу пройти на кухню? - Ага, вода на столе, сироп там же, а лимон в холодильнике, - последнюю фразу Аси слышит, уже закрывая дверь. - Я помогу, - спустя пару минут после ухода, Алаз поднимается за ней, потому что это ее стервозная оболочка с сладким зефиром внутри не на шутку его распылила, и он не готов так просто отпустить ее. Дерин и Чагла прыскают. - Смотри, - добавляет Асуде, - чтобы лимон не оказался у тебя в глазах. Но Алазу плевать на их издевки и смех, он слишком долго ждал их взаимодействия. И стоит Аси выдохнуть, оперевшись руками о столешницу, как за ней открывается, а затем хлопает дверь, и ей не нужно попыток, чтобы угадать, кто это - во-первых его запах, все еще действующий на нее, как афродизиак заполняет комнату, а во-вторых, это было ожидаемо и ей стоило подумать о своем побеге лучше. Она делает несколько глубоких вдохов прежде, чем повернуться, делая невозмутимый вид. - Ты чего тут? - она глотает «забыл» потому что они же не враги, и делить-то формально им нечего. Более чем ожидаемо было встретить его в его же компании, в которой она оказалась по случайному стечению обстоятельств, но заходить за ней на кухне вовсе не имело необходимости. - Так же, как и ты - хочу пить, - вообще его нахождение здесь гораздо логичнее, чем ее. Но кто виноват, что из всех многочисленных компаний в университете она оказалась именно в его и это невероятно дразнит, словно она испытывает его своим присутствием на дистанции. Когда вот она совсем близко, но не с ним. Аси смеряет его подобием холодного взгляда, разворачивается к столешнице и демонстративно начинает собирать ингредиенты для напитка. Всеми силами она старается делать вид, что его присутствие совсем не дезориентирует ее, но все ее резкие, неловкие движения кричат об обратном, поэтому Алаз ощущает себя еще увереннее и продолжает диалог: - Как дела? Аси поворачивает на него голову, устало хмурит брови, думая, надоест ли ему задавать этот вопрос при каждом из взаимодействии: это дежурная фраза или какой-то трюк? - Лучше, чем до того, как ты зашел сюда, - Аси сжимает в руках стакан и ждет что он обиженный ее грубостью уйдет - словно он не из тех мазохистов, которые хотят быть еще ближе, стоит их оттолкнуть. - О, ладно - Алаз поднимает указательный палец, хочет что-то сказать, но выбирает быть проигравшей стороной, с ухмылкой кивая самому себе. Она ведет себя так, словно это он ее продинамил, а не наоборот, словно она оставила унизительную сотню пропущенных и провела две недели вечеров под его окнами, она - не он. И он бы смирился с мыслью что симпатия не взаимна, но Аси не ведет себя равнодушно, она ведет себя раздраженно и совсем немного возбуждающе, настолько, что он даже не хочет спорить с ней, разве что только ради того, чтобы побесить ее еще немного. - Может, скажешь мне и приятное что-то? - Тебе не идет эта рубашка, - наигранно улыбается Аси, доставая лимон из холодильника - хороший способ, спрятать свое волнение за чередой суетливых движений, папа говорил Аси всю ее жизнь, что лгунья из нее просто ужасная. А рубашка ему как назло, чертовски идет. - Почему? - Алаз вскидывает брови, потому что все становится еще веселее, чем он рассчитывал. - Не знаю, цвет дурацкий, - цвет приятный, на самом деле, но не когда, надет на одну из его навязчивых недобывших. - Она под цвет моих глаз, - ни один мускул на его лице даже вздрагивает, наоборот, он расслаблен и даже слишком доволен для человека, которого только что пытались задеть. - Это не делает его красивым, - Отрезает Аси остервенело разделяя лимон на две части. - Я не знаю, чего ты на меня злишься, Аси. - Но ему нравится такое ее состояние, ему в целом всегда нравилось то, что он никогда не знал наверняка, что у нее на уме. - Я не злюсь, - открывает бутылку, наливает минералку в стакан, - мне все равно, - льет сироп, - просто ты, - оставив стакан, Аси поворачивается на него, тыкая пальцем в грудь, указывает на его тело, оказавшееся слишком близко, - вторгаешься в мое личное пространство. - И она пытается максимально от него защититься, потому что чем ближе он, тем больше ей его хочется, потому что образ засранца, что она строила так усердно, разрушается, напоминая ей, какой он самом деле комфортный и искренний, несмотря на свои противоречивые поступки. Аси осознает, что они почти прижаты друг другу, когда легкие наполняются его запахом, и, взяв себя в руки отстраняется. А он просто молча стоит, уже не ухмыляется и не цепляет ее, просто внимательно отслеживает ее ломаные движения, пока она выживает многострадальный лимон в свой стакан и борется с тем, чтобы прижать к себе, но она выглядит воинственной, а ножевое не входило в его планы. Он смотрит, мажет по ней глазами, считает родинки на шее, вспоминает ощущение губ и понимает, что его кое-что страшно беспокоит: вдруг это все уже кому-то принадлежит? - Встречаешься с кем-то сейчас? - говорит он быстрее, чем успевает подумать. - Тебя это беспокоит? - Аси неверяще поворачивает на него голову, вытирая руки. - Просто, ты говорила про новые отношения, - его пальцы на столешнице в миллиметрах от голой кожи ее живота, кажется, что он чувствует пульсацию ее тела - это мешает думать. - Я имела ввиду твои, - делает она акцент, - новые отношения, - Аси указывает на него острием ножа - выглядит угрожающе, учитывая контекст их диалога и уровень раздражения Аси. - У меня их нет, - Алазу становится чуть легче, пусть он и получил то, чего хотел, но не все же сразу, потому что маленького проблеска наделы на их отношения его более чем устраивают. - Я думаю, тебе в ближайшее время нужно решить вопрос, - Аси с прищуром смотрит в его глаза. - Я именно этим и планировал заняться, честно говоря, - привычная ухмылка и лукавый блеск глаз возвращаются к нему, и он двигает пальцы на миллиметр ближе к ее коже. - А лишние пальцы у тебя есть? - почти шепотом спрашивает Аси, после чего отходит, убирая все за собой. Алаз громко смеется, заставляя Аси чувствовать себя неловко. Но стоит смеху стихнуть, кухня вновь наполняется молчанием, Аси интенсивно хмурится, словно внутри нее ведется одиночный спор. Вот бы залезть в эту красивую голову и узнать, что в ней происходит, думает Алаз. Аси надеется, что он устанет и свалит, но он стоит неподвижно до тех пор, пока Аси, убравшись, не возвращается за стаканом, чтобы, наконец, утолить жажду. Она делает жадный глоток и смотрит прямо в глаза цвета самой неприятной рубашке в мире, обладатель которой делает шаг вперед, сокращая расстояние до минимума, обжигая ее лицо горячим дыханием. Глаза его, кажется, не моргают. Она, как под гипнозом отдает ему стакан, когда он обхватывает его, и их пальцы соприкасаются. Аси делает глубокий вдох, неотрывно наблюдая, как он подносит стакан к губам, но пить не торопиться, сначала касаясь языком капли, собравшийся внутри следа от ее блеска для губ, он цепляет языком каплю, смакует ее, блаженно закрывает глаза и уже после делает жадный глоток, прижимая и губами прямо к липкому следу. Тело Аси немеет и покрывается мурашками от этого бесстыдства. - Вкусно, - Алаз облизывает губы, также неотрывно и жадно смотря на нее - в нее. Он видит в ее глазах такой же интерес и желание, видит, что она также на грани, что несомненно утешает его. - Ты, - Аси судорожно вздыхает, восстанавливая дыхание, - и правда маньяк, - после чего уходит, так и не забрав свой лимонад. Может она права, и он странный, но он ничего может поделать ни с собой, ни с этим притяжением между ними. Его тянуло противоестественно сильно, словно в ней было все, что было нужно. Алаз не мог собрать воедино, что его привлекало, но мог то, что не привлекало и в ней этого не было. Она не была поверхностной, она не была очевидной и понятной, она была сложной и интересной и главное похожей, и как бы сильно она его не отталкивала это только подогревало интерес.