royally fucked

      Ебучие вертолёты не дают покоя даже с закрытыми глазами. Всё крутится, вертится, как на детской карусели; тошнота подкатывает выше, обдав горло горячей кислой горечью. Саске переворачивается на другой бок, выстонав что-то невразумительное, и хлопает по руке ещё спящего Итачи.       — Я сейчас блевану.       Если бы он знал, что всего три слова способны так стремительно поднять задницу его брата с кровати, Саске бы записал их на диктофон и использовал вместо будильника — уже спустя секунду Итачи оказывается на ногах и помогает ему встать и добраться до ванной. Похоже, вчерашняя процедура с умыванием была не такой позорной. По меньшей мере из-за того, что Итачи не держал ему волосы и не наблюдал, как Саске рвёт остатками минувшего ужина.       — Лучше? Вытрись, — Итачи протягивает смоченное холодной водой полотенце, — я всё выстираю.       — Голова сейчас взорвётся, — жалуется Саске, утираясь, и опускает крышку унитаза, чтобы прислониться к ней щекой.       — Можешь пока почистить зубы и умыться, а я придумаю что-нибудь на завтрак. Окей?       Он ничего не отвечает, просто кивнув. Как бы там ни было, умереть хочется уже не так сильно, а при попытках открыть глаза в ушах не играет назойливая «земля в иллюминаторе», которую он недавно услышал, пока они с Итачи залипали в какую-то игру на приставке.       У Саске даже хватает сил на быстрый душ, где он почти полностью приходит в себя — только побаливает голова, жжёт горло и крутит желудок. И ещё ноет синяк на руке, которой он вчера вписался в дверной проём, пока толкался с Итачи.       С кухни доносится аромат куриного бульона и свежезаваренного зелёного чая. На столе, помимо всего прочего, стоит стакан с мутной белой жижей — догадавшись, Саске выпивает её залпом и плюхается на стул.       — Спасибо. И прости. За вчерашнее — тоже.       — Я уже смирился с тем, что ты совершенно не умеешь пить, — Итачи отмахивается, пригубив свою чашку с кофе. — В этот раз тебя хотя бы стошнило куда надо.       Саске фыркает.       — А ты-то почему такой живой? В твоём возрасте похмелье разве не должно бить раз в двадцать сильнее?       Отставив кружку на место, Итачи загадочно усмехается. Его бы сейчас пришибло к кровати похлеще, чем младшего брата, если бы он вчера после приезда домой не провёл добрые минут десять, склонившись над унитазом с двумя пальцами во рту. И — так и быть — стоит отдать должное пачке адсорбентов.       Они завтракают, Итачи вновь берёт на себя посуду и предлагает на ужин вместе испечь пиццу. Саске готов прыгать на месте от восторга.       Залипая вечером в бессмысленную компьютерную игру, скаченную по принципу «о, бесплатное? мне надо!», он отвлекается на стук в дверь, привычно бросает дежурное «заходи» и снимает наушники.       — Ух-ты, симулятор гуся? — Итачи вскидывает брови, с порога косясь на экран, заинтересованно глядит несколько секунд, а после вспоминает, для чего пришёл. — Тесто оттаяло. Идёшь?       — Угу, — Саске не глядя пихает телефон в карман домашних шортов и кидает компьютер в режим сна, — давай ты тесто раскатаешь, а я всё порежу? Идёт?       — Ла-адно.       Он уступает Итачи целый обеденный стол для раскатки теста, а сам занимает место возле кухонной тумбы, разложив на ней все ингредиенты. Первые пять минут Саске, нарезая грибы, развлекается болтовнёй, но в скором времени ему всё равно начинает казаться, что в кухне как-то тихо, и он, вымыв руки, тянется в карман за телефоном.       Уведомление о новой трансляции пятнадцать минут назад? Это ещё что за новости?       Саске убирает звук, переходит по ссылке, и, когда эфир прогружается, сердце падает в пятки. Первым порывом становится схватиться за нож и отрезать Итачи всё самое драгоценное прямо на стриме.       «Готовлю пиццу вместе со своим младшим братиком~»       На экране виднеется спина Саске, уткнувшегося в мобильник, и Итачи, сосредоточенно раскатывающий тесто. Одна-единственная выбившаяся прядка свисает перед глазами, а остальные волосы, собранные в низкий хвост, спрятаны под домашней футболкой, чтобы не мешаться.       Неужели и на это кто-то дрочит?       И куда этот еблан спрятал камеру?       Саске обуяет гнев, непримиримая обида и что-то ещё — этот мудак предложил заняться чем-то вместе только для того, чтобы провести стрим! Да для чего вообще было его приплетать к своим мерзким делам?              Он успевает заблокировать экран ровно в ту секунду, когда Итачи встаёт из-за стола, чтобы переложить раскатанный пласт теста на противень, оставленный на плите. Саске провожает его взглядом: укладывает будущую основу для пиццы на пергамент, моет руки, достаёт из шкафчика чистое полотенце, чтобы протереть усыпанный мукой стол.       Дальше Саске себя вообще не контролирует, поскольку пелена ярости застилает глаза — в мгновение он оказывается у Итачи за спиной и толкает его грудью на стол. Частички муки взмывают в воздух, кружатся по кухне, медленно оседают обратно; он хватает одной рукой оба запястья, вынудив выпустить из пальцев полотенце, и фиксирует их за поясницей.       — Ёбаный извращенец, — выпутывая из-под футболки длинные волосы, рычит Саске. — Как тебе, блядь, только в голову пришло…       Он искренне жалеет, что не взял с собой телефон, чтобы была возможность через экран наблюдать за перепуганным лицом Итачи, который, растерянно охнув, просто застыл под ним и, казалось, даже перестал дышать. Резинка слетает с хвоста, рассыпав густые волосы по поверхности стола, и в несколько нехитрых движений Саске связывает между собой заведённые за спину запястья.       У него встаёт просто моментально: Итачи, такой податливый и беззащитный, послушно лежит под ним, даже не дёрнувшись — только упёрся щекой в стол и тяжело дышит, пытаясь оглянуться. Охуенно.       — Тебе же нравится в себя всякое запихивать, — какая уже, в принципе, разница, что он открыто палится с просмотром стримов своего брата, когда этот самый брат уже разложен на кухонном столе и вжат в него мордой, верно? — Вот сейчас и устроим.       Саске стаскивает с него домашние штаны, оставляя их болтаться где-то на уровне колен — и, блядь, этот извращенец не носит бельё, всё скользкое от смазки, и её настолько много, что стекает вниз по бёдрам. Итачи только шумно втягивает воздух ртом, издав неопределённый звук.       Задрав повыше оверсайзную футболку, Саске оголяет поясницу, гладит её ладонью, поражаясь, насколько мягкая у Итачи кожа, а потом давится воздухом: из задницы торчит анальная пробка с огромным — огромным, блядь — розовым камнем на конце.       — Ты что, ёбаная Хеллоу Китти? — в недоумении интересуется он, одарив ягодицу мокрым шлепком. — Нахуй это отсюда.       Он пытается подцепить пробку скользкими пальцами, но руки дрожат от перевозбуждения; сука, сука, сука, просто поддайся уже, просто выйди из этой несчастной задницы и дай продолжить.       Тяжёлый звон металла о кафельный пол кухни раздаётся немногим позже сдержанного мычания Итачи. Саске понятия не имеет, чего он хотел этим добиться — теперь он просто таращится на эту грёбаную растянутую дырку, продолжая упираться членом в ногу, и громко сглатывает. Он предполагает, что всё равно стоило бы начать с пальцев, но, если честно, Итачи этого нихуя не заслужил.       — Забавно пыхтишь, — комментирует он, услышав за спиной шуршание ткани о кожу вперемешку с сосредоточенным сопением. — Блядь!       Саске за волосы тянет его на себя, заставляя запрокинуть голову.       Это было больно.       Шея ноет; Итачи прогибается в пояснице так, что хрустят позвонки, вставая на место. Влажная, горячая головка трётся между ягодиц, и это не похоже даже ни на одну из его самых хитровыебанных игрушек. Он чувствует, как член пульсирует, как течёт смазкой прямо на сжимающиеся мышцы, и весь этот невообразимый пиздец дополняет взгляд Саске — он пялится ему прямо в глаза, как вмазанный, и у Итачи от этого перехватывает дыхание.       Вопреки всем ожиданиям, Саске не входит резким толчком, а как-то подозрительно плавно погружает внутрь головку, хоть и продолжает хвататься за волосы с такой силой, словно это не секс, а перетягивание каната на уроке физкультуры. Итачи усмехается: глаза у малолетнего придурка закатываются так, что он вообще не удивится, если Саске кончит в ближайшую минуту.       — Смотрю, тебе нравится, — подмигнув, отмечает Итачи и по-блядски прикусывает язык, демонстрируя самый кончик. Выёбывается, намеренно сжимается на члене, давит свою отвратительную, запредельно довольную улыбку, явно показывая, что ему тоже нравится.       Выпустив из руки волосы, Саске даёт ему хлёсткую пощёчину.       — Мне бы нравилось больше, если бы ты держал рот на замке.       Итачи смеётся. Как будто ему вообще похуй на то, что младший братишка на камеру трахает его в зад, на то, что ему секунду назад смачно прилетело по его довольной роже, на то, что, в конце-то концов, обо всём происходящем он даже не просил. Саске обращается с ним, как с куском дерьма, а он лыбит жало и пялит в объектив.       Заебал.       Схватив со стола полотенце, Саске комкает его и наскоро пихает Итачи в рот в качестве своеобразного кляпа. Тот протестующе мычит, пытается отплеваться, крутит головой из стороны в сторону, ёрзает на столе и беспомощно дёргается. Поглядите-ка, главному снобу и чистоплюю этого дома пихнули в пасть мокрое полотенце, попачканное мукой.       Стол расшатывается, качается, жалобно скрипит, когда Саске переключается на резкие, рваные толчки, и среди этих бесконечных раздражающих скрипов он не сразу различает редкие, едва слышимые стоны Итачи. Тот уже не пытается играть на камеру, улечься поизящнее или состроить моську посимпатичнее — раскрасневшийся, мокрый, с прилипшими к лицу волосами упирается лбом в стол и передёргивает затёкшими плечами.       Много времени Саске не нужно — он и так на пределе; тяжёлый ком в самом низу живота совсем твёрдый, а ноги мелко дрожат от подкатывающего оргазма. Полотенце улетает куда-то в сторону подоконника, едва не снеся камеру, и он вцепляется Итачи в горло, сжимая его в кулаке. Стоны сбиваются на хрипы, рот широко открыт в попытках ухватить ещё хоть каплю воздуха. Лишь бы этот еблан ненароком не задушил его с концами.       Саске упирается коленом в стол, вбивается сумасшедше быстрыми, грубыми рывками, не забывая время от времени опомниться, чтобы ослабить хватку пальцев на кадыке — и каждый раз Итачи делает такой громкий, отчаянный, хриплый вдох, что пальцы на ногах поджимаются. Ладонь на горле расслабляется, суматошно скользит выше, опускается на челюсть и давит с новой силой; Саске пихает указательный и средний пальцы в рот, толкая их настолько глубоко, насколько позволяют фаланги.       Перед глазами темнеет, и несколько секунд у Саске в ушах шумит так, что собственный несдержанный стон он, кончая, слышит как через толщу воды. Зато всхлип Итачи какой-то яркий, чёткий и до такой степени охуенный, что слушать его хочется снова и снова. Этот мудацкий мудак под ним дрожит, загнанно дышит, пачкает смазкой стол и не может расслабить ни одну напряжённую мышцу. Ещё один — последний — всхлип промурашивает Саске с ног до головы, когда он медленно вынимает член, наблюдая, как его собственная сперма сочится из растянутой задницы и стекает между ног.       — Красиво, — усмехается он и помогает Итачи усесться на столе. Большой палец обводит покрасневшую от укусов нижнюю губу. — Тоже хочешь кончить, да?       Итачи коротко лижет подушечку пальца, громко сглатывает и, чуть погодя, быстро кивает.       Саске отвешивает ему ещё одну пощёчину.       — Сходишь подрочить, когда доделаем пиццу. Вырубай свою хуйню и займись делом.