royally fucked

      Заставить себя открыть глаза сложнее, чем когда-либо: постель невероятно тёплая и уютная, одеяло в идеальной степени тяжёлое, и подушка кажется такой удобной, что совсем не хочется поднимать с неё голову.       Внезапно подушка начинает шевелиться и кряхтеть. Саске распахивает глаза, рывком скидывает с себя одеяло и резко садится на кровати, оборачиваясь, а от увиденного хочет в ту же секунду провалиться под землю — его подушка всё это время была под головой у Итачи, а сам Саске, похоже, сладко дрых у него на плече, пока тот залипал в телефон.       — Доброе утро, — сонно бормочет Итачи, разминая затёкшую руку. Саске замечает бледно-розовый след от своего носа у него на щеке. Вот дерьмище. — Выспался?       — Иди буди своего придурка, — игнорируя всё сказанное, командует он и указывает пальцем на дверь. — Я сделаю завтрак. Хочу побыстрее выкинуть Шисуи на вокзал и пойти в бар.       Бросив что-то нечленораздельное (Саске даже не слушает, чтобы не дать себе лишнего повода захотеть сгореть со стыда), Итачи усмехается и, поднявшись, уходит в свою спальню.       Завтрак самый что ни на есть бесхитростный: яичница, бекон, кусок поджаренного хлеба — всё, что не займёт много времени и позволит поскорее выпроводить Шисуи из дома. Саске намеренно жуёт медленно, чтобы не доесть раньше остальных и успеть понаблюдать за тем, как похмельный баклан, страдая, стонет и упирается лбом в плечо Итачи, который выглядит каким-то дёрганным на протяжении всей трапезы. Два идиота.       — Саске, покажи, пожалуйста, где лежит запасная зубная щётка. Я пока вымою посуду.       Он жалеет о том, что запасная щётка просто лежала запакованной в тумбе под раковиной и ни разу не использовалась для мытья унитаза, слива в ванной и труднодоступных участков с грязью по всему дому.       — Будешь блевать — не смей делать это в раковину.       — Ты очень любезен, мелкий. Спасибо.       Пока Шисуи в ванной борется со стойким запахом перегара и рвотными позывами, Саске, не заглянув на кухню, возвращается в свою комнату, чтобы переодеться. Изъёбываться не перед кем — конечно, блядь, у него же нет такого замечательного давнего друга, как у его старшего брата, — поэтому можно ограничиться просторной чёрной толстовкой и самыми скучными джинсами, которые первыми выпадут из шкафа. В ожидании Итачи он проверяет уведомления на телефоне: бесчисленное количество тупорылых рилсов от Узумаки, материалы с лекций в чате его группы, парочка лайков от какого-то пацана с другого потока и… начатая трансляция на том-самом-сайте? Да в какой вообще момент он решил, что будет хорошей идеей включить уведомления на порнушные стримы старшего братца? Саске поспешно тычет пальцем, переходя в приложение; эфир завершён.       Случайно запустил, что ли?       Хуй с ним. Буквально.       — Эй, ты идёшь? Мы готовы.       Шисуи, как всегда, предельно тактичен.       — Слушай, тебя не учили стучаться? — раздражённо спрашивает Саске, поднимаясь с кровати. Лупоглазый делает шаг навстречу и беззаботно треплет его по голове пятернёй.       — Саске, — материализовавшийся в коридоре Итачи сверлит его строгим взглядом. — Идём.       Он чувствует себя обиженным брошенным школьником на какой-нибудь дрянной экскурсии, когда его усаживают назад для поездки до вокзала. Шисуи подстраивает под себя сиденье, ставит музыку — у него, по авторитетному и абсолютно непредвзятому мнению Саске, совсем нет вкуса, — и крутит регуляторы климат-контроля так, словно это его тачка. Липнет к Итачи так, словно это его брат. У Саске заканчиваются последние капли терпения, но из каких-то остатков уважения он все двадцать минут держит рот на замке и не учиняет грандиозный скандал, угрюмо уткнувшись в экран мобильного и бездумно ставя лайки на все посты, которые отправил ему Наруто.       Они паркуются напротив вокзала, и Саске первым выпрыгивает из машины, будто бы это он опаздывает на последний поезд. С крайне выразительным лицом он стоит возле передней пассажирской двери, явно поторапливая Шисуи, и, стоит ему выкарабкаться на улицу, усаживается на привычное место, не соизволив даже попрощаться.       — Ты всегда был таким говнюком, — бросает Шисуи с самой доброжелательной улыбкой на всём белом свете, коротко обнимает Саске и закрывает дверь автомобиля.       Итачи не говорит ни слова.       Итачи даже не включает настоебавшее радио, пока они гонят тачку обратно к дому.       Итачи вообще звуков не издаёт, словно он то ли немой, то ли играет в молчанку, где от победы зависит его жизнь.       Это бесит едва ли не сильнее, чем выходка с Шисуи, который уселся на чужое место и вёл себя по-хозяйски. Каждый раз, когда Саске выкидывал что-то подобное, Итачи просто никак не реагировал и ждал, пока младший успокоится и перестанет метать молнии во всех подряд, отчего волна ярости только сильнее поднималась, обжигая руки.       — Итачи, какого хуя? — не выдерживает Саске, когда они, стоя у порога дома, вызывают такси. — Там отродясь никто не ездил, что за херня?!       Итачи даже вздрагивает от неожиданности, увлёкшись изучением карты в поисках какого-нибудь тихого бара.       — Я вижу его в лучшем случае раз в полгода, — всё с тем же непробиваемым спокойствием отвечает он и, выбрав заведение, вызывает машину. — Неужели ты не можешь в единственный раз уступить кому-то место?       Если подумать, это даже звучит абсурдно. Только дело нихуя не в переднем сиденье, не в подборке попсовых песен с верхних строчек чартов и не в выставленной в авто температуре. Это звучит и выглядит так, словно Саске должен уступить брата, а за внимание Итачи он остервенело боролся с самого детства, и хер он позволит ещё хоть кому-то завоевать весь его интерес. Какому-то педиковатому сомнительному дружку — тем более.       — Неужели он тебе настолько важнее меня, что кто-то рассыпался бы, усади ты его назад?       Его гложет совершенно детская обида, и более рассудительным со стороны Итачи было бы просто проигнорировать этот вопрос и закрыть тему, но Саске вопрошает с таким надрывом, что сердце в груди болезненно ворочается. Итачи прислоняет к его лбу два пальца, виновато смотрит и убирает телефон в карман.       — Хорошо. Я тебя услышал. Пойдём.       Он прекрасно осознаёт, что Саске — тот ещё несносный пиздюк, на возгласы которого как минимум не следует обращать никакого внимания, а как максимум — пресекать их, но из раза в раз истерики работают безотказно. Итачи просто не может закрывать глаза на эту расстроенную моську — точно такую же, что и лет двенадцать назад, когда он отказывался брать с собой на тусовки брата, но, видя скопившиеся в уголках глаз слёзы, вздыхал, хватал Саске за руку и утаскивал его на встречи с друзьями.       Вырастил же избалованного мудилу на свою голову.       Бар в такую рань оказывается почти пустым, и Саске выбирает самый уединённый столик. Ничего не спрашивая, Итачи заказывает сет шотов, пиццу и картошку фри.       — И кисло-сладкий соус, — тихонько напоминает Саске, пнув его ногу под столом.       — И кисло-сладкий соус, — улыбнувшись, повторяет Итачи.       Официантка выглядит излишне дружелюбной, диктуя заказ. Поначалу Саске думает, что ему кажется — а потом эта курица тянется через весь стол, чтобы поставить пиццу, и её грудь в белой облегающей футболке оказывается аккурат напротив глаз Итачи.       — Что-нибудь ещё? — кокетливо спрашивает она, прокручивая ручку в изящных пальчиках.       — Нет, спасибо.       Господи, как же ему похуй.       — Скажи мне честно, ты гей? — выпаливает Саске, как только официантка отходит подальше.       — С чего ты взял?       «Даже, блядь, не знаю. Может, с того, что у тебя в комнате, вероятно, больше дилдо, чем в любом секс-шопе?» — думает про себя Саске, но на деле лишь закатывает глаза, прежде чем объяснить.       — Она же тебя кадрит.       — Она просто напрашивается на хорошие чаевые, — Итачи объясняет, нахмурившись, — и не более.       Саске выдыхает в облегчении: его брат настолько невыносимый тугодум, что, даже если бы Шисуи хотел его трахнуть, Итачи бы заметил это уже после того, как его накачали бы спермой по самые уши.       Вечер проходит хорошо. То ли сказывается горячая пицца с ананасами и третий шот за полчаса, то ли тот факт, что всё внимание Итачи обращено только на него — он что-то рассказывает, смеётся, вспоминает их детство, и от этого становится так тепло на душе, что Саске просто хочет упасть к Итачи в объятия и пробыть там ближайшую тысячу лет. Благо, их разделяет небольшой квадратный столик, на котором чудом умещаются все напитки и снеки.       Саске жизнь ничему не учит. В том числе и тому, что хлестать коктейли после шотов — идея крайне сомнительная. Итачи зачем-то поддерживает его дурную затею, но после второго бокала просит счёт и, едва попадая по кнопкам клавиатуры на смартфоне, заказывает такси. Воркующей официантке вместо номера телефона перепадает только благодарный кивок и какая-то мелочь на чай.       В машине Саске молча молится, чтобы по пути встречалось как можно меньше ям, кочек и поворотов, иначе он рискует не доехать до дома. Открыв окно на полную, прижимая брата к себе, убирая волосы с лица, Итачи бормочет в самое ухо, что нужно немного потерпеть, и уже совсем скоро они приедут. От этих прикосновений и ощущения горячего дыхания на коже щёки начинают гореть совсем нестерпимо, и даже в пьяном бреду Саске понимает, что сейчас ему лучше одёрнуть толстовку пониже.       Он чувствует себя пиздецки странно, потому что впервые за всю жизнь одновременно хочет трахаться и блевать.       На улице становится полегче — его не укачивает, в нос не бьёт мерзкая автомобильная вонючка, да и свежий воздух пускай и немного, но отрезвляет. Есть и минусы: у него стоит так, что почти больно. Правда, перед глазами всё равно плывёт, поэтому помощь Итачи оказывается очень кстати — он помогает дойти от машины до дома и, не разувшись, ведёт Саске в ванную.       — Прекрати, я в порядке, — он пихается, толкается и вырывается, однако с координацией всё до такой степени плохо, что по пути Саске собирает все углы, так при этом и не выбравшись из крепкой хватки.       — Не захочешь блевать — хотя бы освежишься, — возражает Итачи и усаживает его на край ванной, придерживая под поясницу.       Это просто унизительно: старший брат ледяной водой умывает его пьяную в слюни рожу, вытирает полотенцем, а затем помогает ему подняться, подхватив подмышками, и тащит в свою (свою!) спальню.       — Итачи, правда, это уже перебор, — он едва ворочает языком. — Я буду спать у себя.       Итачи хмыкает.       — Не капризничай.       Дальше ещё хуже — Саске усаживают на кровать, и прежде расфокусированное зрение резко приходит в норму, когда Итачи опускается перед ним на колени, чтобы развязать шнурки и снять кроссовки. Блядь, он прошёлся по всему дому в грязной обуви, и теперь в воскресенье вместо заслуженного отдыха придётся целый день пидорить полы. А ещё Итачи расселся у него между ног и смотрит снизу вверх так, что тошнота окончательно отходит на задний план, уступая дорогу возбуждению, потому что весьма очевидные ассоциации заслоняют здравый рассудок.       Избавившись от кроссовок, Итачи тянет руки к джинсам — Саске успевает вцепиться в его запястья и отрицательно помотать головой.       — Ты не будешь спать в джинсах.       — Я сам переоденусь, ладно? И лягу у себя.       — Да что ж ты всё упрямишься? Я ведь не могу всю ночь торчать возле твоей кровати, если тебе станет плохо.       — Не станет.       — Тебе уже хуёво.       — Итачи, ради всего святого, отъебись.       Эта короткая перепалка изрядно выматывает и отвлекает — Саске напрочь забывает, чему он так усердно сопротивлялся, разжимает пальцы и откидывается спиной на изголовье. Взобравшись обратно на постель, Итачи задирает толстовку, и, прежде чем он успеет хотя бы приблизиться к пуговице на джинсах, Саске делает наименее логичное, о чём только можно было подумать в данной ситуации.       Но, на минуточку, у него есть оправдания: во-первых, он перенервничал! Во-вторых, лучше уж этот отвлекающий манёвр, чем Итачи, со сложным ебальником смотрящий на его выпирающий член (хотя, казалось бы, нет ничего проще, чем объяснить свой стояк, будучи пьяным подростком). В-третьих… хуй его знает.       Как бы там ни было, вместо того, чтобы оттолкнуть Итачи, как следует вмазать ему или перевернуться на живот, стараясь скрыть этот позор, Саске валит его на себя, дёрнув за ворот футболки, и нахально лезет языком в рот.       Что ж, это и в самом деле отвлекает: первые секунды две Итачи лежит, вытаращившись, и осознаёт происходящее. Где-то в гениальном плане Саске точно есть пробел, поскольку то, что он так усердно старался спрятать, весьма ощутимо упирается в бедро.       Похуй, с этим можно будет разобраться завтра или никогда; Итачи ловит горячий язык губами, посасывает его, трогает зубами, ладонь бездумно гладит щёку, пока пальцы Саске путаются в его волосах и давят на затылок, чтобы он точно-точно не подумал отстраниться. Он вылизывает рот Итачи с таким рвением, с таким блядским отчаянием, будто это первый и последний раз, когда он с кем-либо сосётся; бесстыдно трётся о его ногу, сопит, ёрзает и жалко скулит в губы, готовясь лопнуть от разрывающего тело возбуждения.       По пальцам, удобно улёгшимся на разрумяненную щёку, стекает смешавшаяся слюна, и Итачи наконец по-настоящему понимает, что конкретно происходит. Он отстраняется, вынудив Саске обиженно замычать, вытирает руку о свою футболку и перекатывается на соседнее место на кровати.       — Ложись спать. Пожалуйста.       С одной стороны, Саске хочет дать ему затрещину, потому что это удовольствие продлилось слишком недолго. С другой стороны, Саске хочет ему просто дать, потому что ещё никогда прежде он не испытывал чего-то настолько крышесносного. С третьей стороны, он, наверное, где-то в глубине души всё же благодарен, что у Итачи несколько больше самообладания и здравого смысла, и это можно будет просто списать на пьяную глупость или чёрт знает что ещё. А ещё, несмотря на окончательно превратившийся в кисель мозг, ему невъебенно стыдно.       — Прости, — закрыв лицо подушкой, шепчет Саске и сгибает ноги в коленях в попытках прикрыть стояк.       — Всё хорошо. Забей. И… ты можешь спать в джинсах. Если хочешь.       Он кивает. Итачи накрывает его пледом, встаёт с кровати и удаляется из спальни. Через считанные минуты Саске засыпает под размеренный шум воды, доносящийся из ванной комнаты.