royally fucked

      Саске на всякий случай начинает беситься ещё с самого утра, видя, как Итачи снимает с сушилки любимые скинни-джинсы и складывает их в пакет, чтобы кинуть в машину.       — Ебать узкачи — ни вдохнуть ни пёрнуть, — угрюмо комментирует он, ложкой ковыряя рисовую кашу. — А что, все остальные шмотки у тебя закончились?       — Ты сейчас не успеешь поесть и попрёшься пешком, потому что я уеду без тебя.       — Ти сейтяс не усьп… — передразнивание прерывается лёгким подзатыльником. — Да подожди, блядь, нам выезжать только через полчаса.       — А ты только кеды шнуровать будешь сорок минут, — спокойно объясняет Итачи и удаляется в коридор.       Как же он старается изъебнуться ради своего обожаемого Шисуи. Может, это всё вообще из-за него? Вдруг нихуя они не лучшие друзья, и этот лупоглазый просто так хорошо трахал Итачи, что тому приспичило заняться тем, чем он занимается сейчас? Не аспирантурой, разумеется — хотя, если верить его словам, там тоже ебали и в хвост и в гриву.       Саске не помнит, когда конкретно это началось — Шисуи просто ураганом ворвался в их тихую и размеренную жизнь и перевернул всё с ног до головы, выкрав Итачи у младшего брата. Ещё бы: он был старше, интереснее, приносил новые игры на приставку и какие-то журналы с комиксами. Они закрывались в комнате, и мама требовала не мешать ребятам общаться. И к чему это по итогу привело?       Что, если они не рубились в Сегу, не читали комиксы и не смотрели телевизор? Может, просто врубали звук погромче, чтобы заглушать хныканье Итачи, пока этот ублюдок с огромными очаровательными глазами втрахивал его в кровать, заваленную скучными комиксами?       Саске думает об этом всю дорогу до универа. И на парах. И в лаборантской, когда, отвернувшись к зеркалу и заперев дверь, пялится, как Итачи сменяет рабочие брюки на свои блядские узкие джинсы, подчёркивающие стройные ноги и… нет, от задницы у него точно было одно название.       — Ты так поедешь? — будничным тоном интересуется он, расстёгивая пуговицы на рубашке.       — А что, рискую не пройти фейс-контроль у Шисуи? — Саске вобще не пытается не огрызаться: детская ревность и собственничество с возрастом переросли во взрослую, не совсем здоровую привязанность. Или совсем нездоровую. Он не станет размышлять об этом.       — Если ты будешь вести себя так весь вечер, мы больше никуда вместе не пойдём, — лениво предупреждает Итачи и напяливает футболку.       Опять он это делает!       Опять обращается с Саске так, словно ему снова одиннадцать, и он напрашивается на прогулку со старшими!       Как взрослый и серьёзный человек Саске через зеркало корчит ему рожу.       — Не паясничай, — отпирая дверь, Итачи тычет его двумя пальцами в лоб. — Поехали.       Саске продолжает беситься и на протяжении всего ужина, стоит только Шисуи впорхнуть в ресторан с непередаваемо довольным лицом и двумя подарочными пакетами. Один он пихает Итачи в руки, в следующую же секунду стискивая его в объятиях, а второй вручает младшему.       — Ты так вырос! — он обнимает Саске за плечо, прижимает к себе и заливисто смеётся. — Скоро выше брата станешь. Как у тебя дела, мелочь?       — Из мелочи тут только…       Дабы не развивать конфликт, Итачи затыкает ему рот сырной палочкой, выцепленной с тарелки.       Вот опять!       Шисуи плюхается на диван аккурат посередине, и Саске не остаётся ничего, кроме как усесться с краю. Этот тактильный еблан весь вечер лапает Итачи, пока что-то рассказывает ему: трогает за бедро, заправляет выбившиеся пряди волос за ухо, падает головой на плечо, смеясь. Саске чувствует себя лишним. А потом его братец, завидев кислую моську, молча поднимается с места и уходит вглубь ресторана. Носатый на некоторое время пропадает в телефоне, строча кому-то приблизительно восемьдесят сообщений в секунду.       — Мелкий, ты чего? — вдруг Шисуи придвигается вплотную и дёргает Саске за рукав. — Сидишь грустный, молчишь. Что случилось?       Вернувшийся от бара Итачи всучивает стакан с коктейлем ровно за секунду до того, как рот откроется, чтобы произнести что-то язвительное, а сам толкает Саске ещё ближе к Шисуи, чтобы мелкий ревнивый говнюк оказался между ними.       — Прости, прости. Устал на учёбе, да?       — Есть немного.       Шисуи не сдвигается с места. Только бесконечно пиздит что-то раздражающе понимающим тоном, жестикулирует и то и дело точно так же лапает Саске. Они всей толпой теснятся на одной половине дивана, как три осла, и в какой-то момент Итачи не выдерживает:       — Шисуи, блядь, ты не хочешь немного подвинуться?       Тот театрально закатывает глаза, перемещается к краю дивана и за руку тянет Саске за собой.       — Итачи наверняка совсем не обращает на тебя внимания! — сочувственно восклицает Шисуи, подтягивая брыкающуюся бестолочь ближе к себе. — Хочешь, выгоним его домой?       А ведь и правда: сколько бы Саске ни психовал, лупоглазый дружок его старшего брата всегда был предельно доброжелателен к нему, если доводилось проводить время вместе. Каждый раз Шисуи заявлялся к ним домой с чем-нибудь вкусным (и, кстати говоря, разрешал ни с кем не делиться!), играл с маленьким Саске в догонялки, катал его на спине и иногда даже брал с собой гулять, несмотря на ворчание Итачи.       Может, он действительно просто слишком приятный со всеми. Но на всякий случай Саске продолжит его недолюбливать.       Остаток вечера проходит в относительном спокойствии. По большей части за счёт того, что Итачи вовремя успевает затыкать младшему рот, отвлекать внимание, перебивать и втихую щипать за бок. Под завершение Шисуи оказывается так изрядно пьян, что просто валится на Саске и мурлычет какую-то ересь о том, как он всегда мечтал иметь младшего брата.       Не приведи боже. И старшего, пожалуйста, тоже не надо иметь — он с этим и сам неплохо справляется.       — Переночуешь у нас, — тон Итачи не терпит никаких возражений. Повисший на нём Шисуи, в целом, возражать и не пытается. Или, скорее, не может. — Завтра утром докинем тебя до вокзала. Саске, поищи ключи. Где-то в кармане джинсов.       — А сам?       — Если я его сейчас отпущу, соскребать с асфальта придётся вместе. Ищи ключи.       Это просто отвратительно. Во-первых, от духоты Саске окончательно разморило с пары — или тройки (или он ещё отхлебнул у Шисуи его гейское пивное смузи?) — несчастных коктейлей. Во-вторых, Итачи какого-то хуя стало аж две штуки, а это в два раза больше карманов, которые надо обшарить в поисках ключей.       На парковке так темно, что чёрные джинсы Итачи просто сливаются с местностью. Саске кое-как нащупывает задний карман — пусто, во втором тоже ничего; он ведёт ладонью по поясу, безуспешно шарит по ткани и пьяно хихикает, когда не может найти оставшиеся карманы.       — Ты точно ищешь? — с усердно скрываемым недовольством спрашивает Итачи. — Или облапать меня пытаешься?       — Заткнись. Если бы ты вовремя починил сигнализацию, мы бы сейчас этим не занимались, — напоминает Саске, втискивая пальцы в карман. — Нашёл!       Он отпирает автомобиль, и Итачи заталкивает без пяти минут спящего Шисуи на задние сиденья.       — И куда ты его положишь? — Саске оборачивается и убеждается, что их внеплановый попутчик уже вовсю храпит, привалившись головой к стеклу. — От него же несёт перегаром и луковыми кольцами. И окно запотевать начало, смотри.       Итачи жмёт плечами.       — К себе, куда ещё.       Всю дорогу Саске успокаивает себя тем, что Шисуи вусмерть пьян, а значит, дома, скорее всего, Итачи просто закинет его в кровать, выдаст запасное одеяло и завалится рядом. И до утра будет дышать всей выпитой и съеденной гадостью. Ибо нехуй.       По приезде он помогает растолкать Шисуи, под руки тащит его до спальни и поскорее захлопывает дверь, чтобы не услышать воркование этих двоих. Даже если воркование со стороны Итачи состоит только из вымученного смеха и тихого «да ты же в щепки, ложись уже спать».       Меньше всего Саске ожидает стук в дверь, скромное «я зайду?» и появившегося в проёме Итачи.       — Э? — лексикон сокращается до одной-единственной гласной. Через секунду увеличивается ещё на два слова: — Ты чё?       — А ты думал, я с ним спать буду?       Ну, вообще-то, именно это он и думал.       — Так это ж твой друг! И где твоё одеяло? У нас же было запасное.       — Было, — соглашается Итачи и делает шаг к кровати; Саске в панике пытается сообразить, не оставил ли он в комнате чего подозрительного. — Пока ты его не заблевал после первой же попойки с Узумаки.       И правда, было дело. Но, справедливости ради, это был первый раз, когда он пил что-то крепче сидра, и чёрт его дёрнул пробовать то, что намешивал Шикамару.       Саске двигается к стене, туда же сгребает подушку и безысходно разводит руками — это, в конце-то концов, по большому счёту даже не его комната, и не пустить Итачи на собственную кровать в собственном доме было бы свинством даже для него.       Как выясняется, полутораспальная кровать кажется просторной ровно до тех пор, пока на ней спит только один человек. Саске максимально прижимается к стенке, но ему всё ещё приходится делить одеяло с Итачи и непроизвольно касаться его то ногой, то рукой. Контраст с Шисуи просто ебанутый — вместо луковых колец и алкоголя он чувствует только запах мятной зубной пасты и автомобильного ароматизатора, осевшего на волосах.       — На выходных тоже в трезвенника будешь играть? — интересуется Саске, зевнув, и подкладывает ладонь под щёку.       — Нет. Просто поедем на автобусе.       Занятно, учитывая, что именно Шисуи, будучи немного старше Итачи, нет-нет да таскал к ним в дом одну бутылку дешёвого пива на двоих, спрятав её в рюкзаке среди прочего барахла, а теперь его брат в присутствии друга детства весь такой из себя «ни капли в рот, ни сантиметра в жопу». И оба раза мимо.       Очередной выдох Итачи шевелит упавшие на лицо пряди, волосы щекочут ноздри. Саске ёжится, встряхивает головой, убирая волосы с кончика носа; Итачи пропускает руку под его подушку и укладывает на неё голову, оказываясь просто возмутительно близко. Кровать резко начинает казаться ещё меньше.       — А подушка-то твоя где?! — Саске так торопится отодвинуться подальше, что вмазывается затылком в стену. — Блядь… в любом случае это не повод так нагло пользоваться моей.       — Этот баклан уснул на обеих сразу, — опять эта убийственная невозмутимость, которая утомляет сильнее, чем любые другие выкрутасы Итачи. — Не ругайся. Завтра утром отвезём его на вокзал, бросим где-нибудь машину и пойдём куда захочешь. Договорились?       Саске опять не может на него злиться. Это бесит. Даже если бы Итачи сначала устроил геноцид, а потом подошёл, ласково потрепал брата по голове и позвал в зоопарк, пообещав купить сырный попкорн, Саске бы в ту же секунду растаял и побежал собираться, попутно расспрашивая, погладят ли они ламу. Идиот.       Уложив голову обратно на подушку так, чтобы невесомо касаться лба Итачи своим, он закрывает глаза.       Сон приходит неожиданно быстро.