royally fucked

      Ближайший месяц проходит мирно — Итачи стримит, пока младшего брата нет дома, в универе всё тоже, кажется, спокойно, за исключением некоторых незначительных нюансов. В лице, например, Орочимару, который на планёрках смотрит на него слишком хитро. Или Какаши, который подозрительно часто захаживает к нему в лаборантскую прятать своё печенье, чай и треснувшую кружку — он вообще не удивится, если однажды утром приедет на пары, откроет шкафчик, а этот одноглазый уже перевёз туда зубную щётку, рисоварку, запасные трусы и постельное бельё. Ну, так, чисто на автомате. Не то чтобы Итачи не был к готов к непрошенному вниманию со стороны коллег, но… ладно, да, он не был готов.       Что до Саске — ну, у него либо хватило мозгов не возвращаться на сайт больше никогда, либо не хватило смелости. А ещё вместе со сменой телефона как-то сам собой забылся придуманный в спешке пароль, что, впрочем, и к лучшему. Наруто больше не заводил разговоров о досуге его брата и вернулся к истокам, хихикая над видео с котами и показывая смешных лисят во время пар. Саске даже начал искренне радоваться каждому второсортному мему и очаровательному котёнку, всякий раз внутри себя молясь, чтобы на экране не мелькнуло лицо его брата. Или задница. Или член. Или ещё что похуже — хотя, казалось бы, что могло быть хуже.       После очередного изматывающего дня они почти не разговаривают, только в машине обменявшись недовольным ворчанием на всё и вся, и проводят ужин в молчании. Итачи берёт посуду на себя; Саске благодарит его, желает спокойной ночи и уходит в ванную, где добрые полчаса просто сидит под струями воды, залипнув в одну точку.       Босыми ногами шлёпая к своей комнате вдоль по коридору, ухом он случайно ловит непонятный звук, доносящийся из спальни Итачи. Слишком хорошая слышимость была, пожалуй, единственным, но существенным минусом этого дома, пускай до этого Саске улавливал только звон бесчисленных будильников из-за стены, грохот падающего с прикроватной тумбочки телефона и поток нецензурщины, когда брат по утрам особенно сильно не был готов выбираться из нагретой постели. Сейчас это не похоже ни на будильник, ни на клацанье пальцев по клавиатуре в подготовке презентации для студентов. И даже не похоже на «блядь, да не хочу я с тобой разговаривать», которое периодически звучало, когда Итачи звонили по работе.       Сейчас это похоже на скрип кровати и частое шумное дыхание, которое время от времени прерывается на короткие смешки. Саске ловит себя на том, что подслушивает, застыв возле двери.       Нет.       Нет-нет-нет.       Пусть он ошибается, пожалуйста, ради всего святого, ради всех существующих и несуществующих богов, ради чего, блядь, угодно, он не хочет быть свидетелем этого.       Может, Итачи просто смотрит чей-то стендап, стараясь не ржать в голос, чтобы не разбудить брата, и трясётся от смеха? Или он заправлял одеяло в пододеяльник, запутался и теперь лежит и хихикает с собственной глупости? Любая, абсолютно любая другая, даже самая уёбищная и тупорылая ситуация была бы лучше той, что Саске успел себе надумать.       Он проверит. Просто проверит. Приключение на пять минут: зашёл-вышел, не более.       Внезапно и вспоминается пароль от аккаунта, и находятся деньги на карточке, и куда-то пропадает нежелание знать, чем занимается Итачи по ту сторону стены. Он выковыривает один наушник из кейса, пихает его в ухо и подключается к трансляции, запрыгивая на кровать.       В увиденное отчаянно не хочется верить: его заботливый и любящий брат, его строгий и серьёзный препод, его самый близкий и родной человек вытворяет то, из-за чего хочется добежать до холодильника и закапать острого соуса себе в оба глаза, чтобы ослепнуть к хуям собачьим. До конца своих дней или хотя бы до момента окончания эфира.       Саске приближает лицо к экрану: вместо привычного приглушённого света от настольной лампы знакомая комната озарена фиолетовым освещением от закреплённой по периметру потолка светодиодной ленты, а скучное однотонное серое постельное бельё сменилось на чёрные шёлковые простыни. Он намеренно разглядывает спальню, не желая повторно концентрироваться на том, что происходит посреди экрана, но любопытство всё же берёт верх.       Всё тело обдаёт жаром в момент, когда Саске в полной мере осознаёт, что он видит. Его брат, с разведёнными коленями разлёгшись на кровати, одетый в белоснежную рубашку — сука, он же в ней пары ведёт! — и узкие чёрные брюки, спущенные по щиколотки, ебёт себя в задницу каким-то чересчур изящным дилдо.       Боже правый.       Почему он не может в действительности просто дрочить на камеру, как и говорил; к чему всё это, Итачи, какого хуя?       Он ёрзает на кровати, сбивая мокрую от смазки простыню в кучу под своей костлявой задницей, свободной рукой откидывает назад распущенные волосы со вспотевшего лица, хватает губами воздух и смотрит прямо в камеру, заставляя сознание Саске замереть где-то между бесконечным стыдом за брата, глубоким ахуем и — блядь! — клубящимся в самом низу живота мерзким неуместным возбуждением. Член, приподнявшись, упирается в ткань пижамных штанов, когда хриплый стон раздаётся в обоих ушах сразу: из-за стены, едва уловимо, и в наушнике — так ясно и так хорошо, что линию позвоночника промурашивает снизу доверху.       Саске отказывается в это верить. У него не может стоять на собственного брата. На собственного брата, который трахает себя какой-то стрёмной розовой штуковиной, — тем более.       Едва ли он контролирует свою руку, когда та, юркнув под резинку пижамы, обхватывает член у основания. Всё внимание сосредоточено на происходящем на экране: на лице Итачи — разъёбанном, раскрасневшемся, источающем чистейшее удовольствие, — и на резиновом (или силиконовом? да не похуй ли?) члене, оказывающемся всё глубже в заднице. Да как это вообще может нравиться?! Наклонности его старшего братца становятся таким сюрпризом, что Саске ещё раз охуевает с них в моменте, когда плотно сомкнутые пальцы скользят вверх, пока кулак не упрётся в головку.       Его собственные наклонности, пожалуй, не лучше.       Итачи продолжает пялиться в камеру полузакрытыми глазами, по-блядски облизывает губы, вскидывает вверх худые бёдра; с члена капает на измятую рубашку.       Какая же шлюха.       И как же ему идёт быть шлюхой.       Саске не думает. Даже не пытается. Движения руки синхронизируются с толчками дилдо на экране, и ассоциация возникает сама собой. Он закрывает глаза, вслушиваясь в лихорадочные вздохи на грани сдержанных стонов, в мокрое хлюпанье смазки, в скрип пружин матраса, возникающий при каждом движении Итачи.       Саске ловит себя на отвратительной мысли, что он мог бы выбросить к чертям эту игрушечную вибрирующую хуйню и заменить её своим членом.       Мог бы вжать в матрас изящные ручонки Итачи с его идиотскими выкрашенными в чёрный ногтями и заставить смотреть таким же размазанным взглядом ему в глаза, а не в камеру, где по обратную сторону гаджетов тысячи извращенцев мастурбируют на его брата.       Так же, как Саске.       Мерзость.       А ещё он мог бы оттаскать Итачи за патлы, намотав их на кулак, раз уж его братцу так нравится играть в блядь.       Его же не так воспитывали; он же, сколько Саске себя помнит, ходил паинькой, почти не пререкался и вёл себя, как, мать его, идеальный сын, как пример для подражания, как тот, в кого всегда тыкали носом и говорили, что им можно гордиться.       Если идеалы нынче такие, Саске впору купить себе конский хер и заявиться с ним к родителям.       Вместо этого он смотрит, как конский — ну, или не совсем — хер постепенно пропадает в заднице его брата, и рывками ебёт кулак. В какой-то момент это ощущается так охуенно хорошо, что Саске не успевает вовремя проглотить стон и громко всхлипывает, в следующую же секунду затыкая рот рукой с телефоном.       Только бы не услышал.       Слышимость отнюдь не играет ему на руку — Итачи за стеной замирает, обратив изумлённый взгляд в сторону соседней комнаты. Его мажет с этого звука, член течёт совсем неприлично, оставляя липкие пятна на идеально белой ткани; и, раз уж его брат не стесняется, ему тоже не обязательно строить из себя тихоню, верно?       Итачи позволяет себе сменить шумные выдохи на негромкие стоны куда-то в простыню, пока воображение само собой рисует картины того, как Саске в соседней комнате сидит за компьютером, смотря какой-нибудь извращенский гэнг-бэнг, — или что там любят подростки? — и дрочит быстро, жарко и влажно, кусая пересохшие губы, задыхаясь, хватаясь свободной рукой за край стола. Это оказывается как-то по-ебанутому приятно. Настолько, что с очередным резким толчком ублюдского розового члена Итачи сжимается на нём, сводит колени вместе и мелко вздрагивает всем телом.       Саске не уверен, что слышит именно стон. А если и именно его, то слишком звонкий, высокий, почти девчачий. Он смотрит на свою заляпанную руку, без задней мысли вытирает ладонь о футболку, переводит затуманенный взгляд на экран телефона — блядь, Итачи. Итачи. Блядь. Мокрый, дрожащий, пытающийся отдышаться, мучительно медленно достающий ещё вибрирующую игрушку из своей задницы. Блядь, блядь, блядь. Это был он. Итачи течёт как девчонка и кончает как девчонка.       Ещё и одновременно с ним.       И притом ни разу не коснувшись собственного члена. Ему реально настолько нравится?       Блядь. Или Саске уже сказал это примерно триста тысяч раз?       Голова идёт кругом, руки не слушаются, лицо горит, а в ушах шумит так, что не слышно ни собственного загнанного дыхания, ни происходящего в наушнике пиздеца. Член всё ещё пульсирует, пачкая ткань пижамы; Саске садится ровнее, вглядываясь в открытый чат. Итачи, судя по уже более сосредоточенному, но всё ещё слишком сытому и удовлетворённому лицу, занимается точно тем же.       — «Я бы мог тебя оттрахать получше этой игрушки», — зачитывает он один из комментариев, наматывает тонкую прядь волос на палец и скучающе закатывает глаза. — Окей. Напиши в личку.       Тело перестаёт гореть от возбуждения — яростью вспыхивают щёки, руки и что-то в груди. Он же обещал. Обещал ему. Чуть ли не мамой, блядь, клялся, что не трахается с подписчиками. В это отчаянно не верится, и это не могло бы произойти даже ни в одной из альтернативных вселенных. Неужели… нет, только не это.       Саске закрывает вкладку, бросает телефон рядом с собой и с остервенением достаёт наушник, после кидая его в ту же сторону. В коридоре хлопает дверь соседней комнаты.       Этот идиот, этот извращенец, этот ёбаный больной ублюдок серьёзно катается по незнакомым мужикам, как девочка по вызову? Пиздит ему в лицо, говоря, что задержится на работе из-за отчётов и подготовок к экзаменам? Врёт, что вернётся ночью, потому что коллеги позвали его отдохнуть в баре? Втирает, что едет прогуляться с друзьями, а сам стелется под левых мужиков ради денег? Делает вид, что ему нравится, мокро лижется с теми, кто давно мечтал оттрахать его до потери пульса, нереалистично стонет, выгибается и строит из себя тонкого-звонкого, лишь бы угодить?       Уёбок.       Сраный ненормальный урод.       Саске переваривает эту мысль с полчаса и намеревается вскочить с кровати и швырнуть телефон прямо в бесстыжую рожу своего старшего брата, когда слышит шаги босых мокрых ног по полу, но осекается — у него ведь никаких доказательств. Нет, они, конечно, есть, но не может же он подойти и сказать, что заглядывал на стрим и видел всё собственными глазами. Осознание приходит слишком поздно: уже тогда, когда он стоит на пороге своей комнаты с открытой в коридор дверью и сталкивается там с Итачи.       Саске многозначительно смотрит. Молчит. Долго. Достаточно долго, чтобы это стало странным и неловким. Пижамные штаны всё ещё грязные и мокрые; они прохладно липнут к бедру с каждым движением, но, слава богу, у Саске хотя бы хватило ума оставить запачканную футболку в комнате.       — Я попить, — бурчит он, когда Итачи чересчур долгое время сверлит его непонимающим взглядом, и направляется на кухню. Этот придурок зачем-то тащится за ним. Зачем-то сам наливает ему воды. Зачем-то, осторожничая, садится напротив. Ну, блядь, ещё бы — задница, поди, не железная, чтобы после такого не болеть.       — Забыл тебе сказать, — абсолютно будничным тоном начинает Итачи, — завтра приезжает Шисуи. Хотел увидеться.       Саске не давится водой исключительно благодаря высшим силам. Наверное. Потому что если не они, то вряд ли что-то иное могло уберечь его от этого.       Конечно, Шисуи. Чьим именем он прикроет своего следующего ёбыря? Саске чувствует, как у него от негодования краснеют уши, и с каждой секундой желание поставить стакан на стол и как следует всечь Итачи растёт в геометрической прогрессии.       — Ты поедешь со мной?       Что?       Он не договаривался на тройничок!       Или стоп…       Блядь, Шисуи. Ну, разумеется. Этот носатый ушлёпок с глазами на половину ебальника и после переезда продолжил систематически красть у него брата. И сейчас, похоже, как раз подошло время очередного визита.       — Поеду, — хмуро отзывается Саске и возвращает стакан на стол громче, чем собирался.       — О, ну, не дуйся, — Итачи тянется растрепать ему волосы привычным жестом, но причёска и так выглядит как какая-то катастрофа. Вместо этого он приглаживает ладонью торчащие в разные стороны пряди. — Можно подумать, мы совсем не проводим время вдвоём.       — Универ, тачка и дом не считается, умник, — парирует Саске, сменяя пассивную агрессию на активную. — И я не дуюсь.       Итачи смеётся. Совершенно обезоруживающе, по-доброму — так, как обычно смеялся над теми глупостями, которые ещё совсем мелкий Саске рассказывал ему с таким умным, но таким наивным лицом, что умиление пробирало до глубины души. А потом этот мудак встаёт со своего места, заходит за Саске и крепко обнимает его со спины.       — Ду-уешься, — это звучит даже не как простое утверждение, а как истина в последней инстанции. Спорить абсолютно бессмысленно. — И ревнуешь к Шисуи. Ну, хочешь, мы на выходных выберемся с тобой куда-нибудь?       Итачи что, совсем болван, чтобы брать его настолько тупой и банальной манипуляцией?       А, точно. Итачи же болван, который слишком хорошо его знает.       — Хочу, — Саске, насупившись, скрещивает руки на груди, и прохладные ладони проскальзывают ему под предплечья, обжигая голую кожу. Может, выйти в коридор в одних штанах было не лучшей идеей.       Итачи опять ведёт себя как невероятно заботливый и любящий старший братец. И приятно пахнет своей вонючей дорогущей маской для волос и не менее дорогущим кремом для его идеальной счастливой рожи. А ещё он слишком близко. И обнимает Саске со спины. И кладёт подбородок ему на макушку, будто бы это какая-то подставка для кое-чьей тупой башки.       Это приятно. И трогательно. И Саске почти не может злиться, пока такой ласковый и умилительный Итачи виновато льнёт к нему, предлагая выползти на прогулку. Вот мудак.       — Вот и всё. Тогда выбирай место. И помни, что ты всегда можешь просто предложить провести время вместе. Когда я тебе отказывал?       Ну, честно говоря, было пару раз, но Саске припомнит это чуть позже, когда Итачи снова выбесит его какой-нибудь выходкой.       — Никогда, наверное, — он фыркает и передёргивает плечами, когда капля холодной воды с ещё мокрых волос падает на горячую кожу. — И никогда не откажешь, правда?       — Какой ты иногда глупый, — вздохнув, заключает Итачи, выпутывает свои руки и треплет и без того взъерошенные волосы. — Правда. А теперь иди спать. Доброй ночи, Саске.       — Ага. Доброй.