Свет и ночь: через круги ада

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины.

© Божественная комедия. Данте Алигъери

Salvatore — Lana Del Rey

***

Конец августа, 2024 год. После выпуска все разъехались кто куда, Мортиша вышла замуж за Гомеса и родила ему двух прекрасных детей. А Белла… Белла так никого себе и не нашла. Во время учебы в университете у нее было несколько мимолетных романов, но ни к чему большему их общение не привело. Потом пошла череда бесконечных переездов: она успела поработать врачом в Калифорнии, после чего перебралась в Нью-Йорк, где лечила изгоев и нормисов. Потом были пять лет жизни в Канаде, где ей даже успел сделать предложение один вампир по фамилии Каллен, но и оттуда она сбежала, уехав в Австралию, где занялась научными исследованиями. Все места ей наскучивали, а люди проходили мимо, как случайные тени. Прочную дружбу не получилось завести, а мужчины… были не подходящими. Изначально она планировала проигнорировать приглашение вернуться в Невермор в качестве учительницы. Прошло слишком много лет. Все эти годы она сторонилась академии, пропускала встречи выпускников, будто сама память могла ее ранить. Но сложилось странно: прошлый преподаватель анатомии и медицинской магии… повесился. Новый директор, Барри Дорт, каким-то удивительным образом отыскал ее контакты и предложил позицию. Как-никак Белла была известной выпускницей Невермора, отличницей, заслужившей почетное звание врача и кандидата медицинских наук в области кардиологии. Она долго колебалась. И потом решила, что с нее хватит бесцельного существования. Может быть, именно в стенах Невермора она обретет свой дом, а ученики станут ей родными детьми. Этой ночью она снова спала в Неверморе — впервые за тридцать три года. Ветер завывал под окнами, погода была весьма паршивая для середины августа. Ветки ударялись о стекло, постоянно пробуждая из полудремы. Сон не приходил, на душе было тревожно. Лишь под утро ее дыхание стало ровным, и она провалилась в сон. Как во сне так и наяву, Белла оставалась такой же. Молодая. Юная. Вечная. Ее дар работал исправно, отодвигал старость, хранил красоту. Только душа… душа старела и обрастала тяжестью лет, опытом и воспоминаниями. В их роду дар передавался по женской линии — он был благословением, обернувшимся проклятием. Говорили, что их предки доживали до трехсот лет. Но чаще — сходили с ума раньше: потеряв со временем всех любимых, а с ними — смысл своей жизни, они не выносили одиночества и убивали себя. Другие же становились добычей тех, кто жаждал вечной молодости. Вечная жизнь требовала плату — и Белла это знала. Аудитория была пуста. Скорее всего она переволновалась из-за приезда в академию так сильно, что ей приснился кабинет Невермора. Самые обычные парты, скрипучие стулья. Сквозь старые окна пробивался лунный свет, играя с пылью, витающей в воздухе. Белла подошла к доске, взяла мел и нарисовала глупую рожицу. Мел раскрошился, а потом — тишина. Воздух стал вязким и Белла поняла, что находится в помещении больше не одна. Тик. Так. Тик. Так. Она вытаращила глаза, сжав мел в ладони. Оборачиваться было страшно. Переодически Айзек ей снился. В этих снах ей хотелось остаться подольше, не хотелось просыпаться. Фактически так она и жила все это время — наполовину в прошлом. Днем Белла пыталась убедить себя, что живет настоящим, достигает новых высот в профессии, но вечерами снова тонула в памяти. Она цеплялась за прошлое, как за спасательный круг, не отпуская его и не позволяя себе дышать полной грудью. — Зачем ты пришел сюда, Айзек? — не оборачиваясь, прошептала Белла. — Потому что ты захотела, чтобы я здесь появился. — ответ прозвучал слишком близко. — Но почему мне так холодно, Белла? — Потому что ты умер, — девушка развернулась. Дыхание сбилось. Айзек стоял перед ней, живой. Как настоящий. В полосатом костюме, чуть растрепанный, он стоял в непринужденной позе, будто только что вернулся с очередного урока. Она шагнула к нему. Его кучерявые черные волосы обрамляли лицо, такое теплое и живое, пышущее здоровьем. Карие глаза смотрели на Беллу с любовью, в которой таилась тоска. Пальцы предательски задрожали, когда она дотронулась до его подбородка, до родинки, которую помнила слишком хорошо. Сейчас, во сне, он казался таким настоящим, что Белла почувствовала, как где-то в районе ее сердца вспыхнула боль — оттого, что знала: это всё иллюзия. — Побудь со мной… хоть немного. Айзек провел ладонью по ее щеке, заправил непослушную прядь за ухо — в этом движении было столько нежности, что Белла ощутила укол боли. Ее сознание играло с ней. Белла подняла взгляд и задержала дыхание. Мир вокруг будто замер, застыл на ее вдохе — как перед бурей. Белла встала на цыпочки и осторожно прикоснулась губами к его родинке. Айзек не отстранился. Напротив, он мягко протянул ее к себе, ближе, к своим губам. Когда они встретились, по телу Беллы прошла дрожь. Губы Айзека были теплыми, сладкими, будто он только что попробовал что-то запретное. Он чуть усилил напор, углубляя поцелуй. Белла возбужденно выдохнула. Ее губы послушно раскрылись, пропуская его язык. Все казалось таким реальным — вкус его поцелуя, его обрывистое дыхание, его прикосновения. Айзек притянул ее к себе одной рукой за талию, другой — отодвинул локоны, обнажая ее шею. Вслед за движением его пальцев кожа горела жаром. Он по-хозяйски водил языком в ее рту, переплетаясь в горячем поцелуе. Его дыхание стало тяжелее, прерывистее. Становилось душно. Айзек оторвался лишь на миг, чтобы вдохнуть, и с довольной улыбкой приподнял Беллу, усадив ее на учительский стол. Дерево жалобно скрипнуло, наружая тишину. Белла провела ладонями по его груди, почувствовала тепло под тканью и неосознанно потянулась к пуговицам, помогая ему снять пиджак. — Не торопись, дорогая, — прошептал Айзек и накрыл ее губы новым поцелуем, таким глубоким, что у Беллы перехватило дыхание. Его руки скользнули по ее спине, нащупав застежку платья. Белла повернула голову, открывая шею, и Айзек понял этот жест без слов. От ее раскрасневшихся губ он спустился чуть ниже — к уголку рта, потом спустился по линии челюсти вниз. Его губы коснулись ее шеи, оставляя дорожку влажных поцелуев. Мир вокруг словно растворился. Пыльный класс, скрип парты — все стало лишь фоном для них двоих. Затем он наконец-таки расстегнул молнию, и ее платье полетело в дальний угол. Холодный воздух скользнул по коже, заставив Беллу вздрогнуть. Он распахнул свою рубашку, параллельно двигаясь пахом о ее черные трусики. Белла томно застонала, ощутив твердость его плоти через тонкую ткань. Айзек отодвинул в сторону ее лифчик и накрыл своими губами ее сосок. Белла ахнула и сжала его плечи, впиваясь в кожу ногтями. Айзек тихо прорычал, он сосал ее грудь, будто она была единственной существующей сладостью. Затем очередь дошла до ее белья, которые он не стал снимать, лишь отодвинул в сторону. Она была вся мокрая, и Айзек довольно ухмыльнулся. Белла всхлипнула, с нетерпением ждя продолжения. Он засунул ей в рот сразу два пальца, и Белла облизала их. Потом он опустил свою руку ниже, медленно погрузился пальцами в нее, давая прочувствовать каждый сантиметр. Белла запрокинула голову и прикрыла глаза от удовольствия. Все вокруг исчезло — остались только он и этот бешеный, сбивающий дыхание ритм. Вперед-назад, Айзек методично двигал ими. Затем еще один палец добавился ей на клитор, делая круговые движения. Было безумно приятно. — Айзек, я хочу тебя, — сказала Белла из-под опущенных ресниц. Послышался звук расстегивающейся ширинки. Затем будто чьи-то ледяные пальцы скользнули по ее коже. Она открыла глаза — и увидела, что Айзек стоит перед ней, но теперь его фигура словно менялась. Тем, где только что была его рука, зияла кровавая пустота. Из нее капала темная жидкость, кап… кап… прямо на ее живот. А рядом, на полу, лежала его отрубленная рука. Белла отпрянула. — Айзек… — голос задрожал. Он поднял взгляд. Глаза, когда-то теплые, теперь были полны мертвого света. — Ты же сама позвала меня, — прошептал он. — Зачем боишься? Белла закричала и проснулась.

***

По дороге пронесся черный лимузин 30-х ходов, поднимая пыль с обочины. Когда машина поравнялась с дорожным знаком «Иерихон — 5 миль», молния рассекла воздух и попала прямо в столб. Тот с грохотом рухнул на землю. — Вот же молодец! — восхищенно произнес Гомес Аддамс, глядя на сына. — Тот же талант, что и у дяди Фестера. Яблоко от виселицы недалеко упало. — Натренировался за лето, — гордо ответил Пагсли. — Странно, что у тебя нет этого дара, пап. — Изгой, мой мальчик, — Мортиша коснулась плеча мужа. — Это скорее состояние ума. Гомес мечтательно посмотрел на нее: — Моя тьма, ты вновь говоришь так, что хочется упасть к твоим ногам. Мортиша чуть улыбнулась. В салоне автомобиля снова воцарилась гармония. Через несколько минут на горизонте показались башни. Каменный замок, казалось, веками стоял на холме. Стены академии обвивал плющ, а шпили терялись в облаках. Казалось, что они проткнули небо и из этих ран вот-вот начнет сочиться дождь. Часы на одной из башен застыли, явно нуждаясь в ремонте. Невермор дышал историей. На мгновение в глазах Уэнсдей мелькнул едва заметный блеск: предвкушение новых загадок, азарт. — Неужели ты сама, по доброй воле, вернулась в школу, — улыбнулась Мортиша. — Обещай мне, что ты позаботишься о брате. — Если повезёт — даже не убью, — равнодушно ответила Уэнсдей. Когда они вошли во внутренний двор, жизнь вокруг уже бурлила. Кто-то плакал, прощаясь с родителями. Кто-то хохотал, обмениваясь новостями. У фонтана парочка сирен обсуждала последние сплетни, а у лестницы к дверям стояла каменная статуя оборотня — пасть разинута, глаза пусты. Казалось, будто она наблюдает за каждым шагом, ожидая, что кто-то оступится и упадет ей прямо в лапы. — Уэнсдей Аддамс — к ней стремительно приближался высокий мужчина. — Я чрезвычайно рад познакомиться со спасительницей Неверомора! Позволь представиться, Барри Дорт, новый директор академии. Вслед за ним шла молодая девушка. В ее походке ощущалась какая-то неестественная для ее возраста выверенная временем грация. На ней было длинное черное платье из вельвета, облегающее талию и подчеркивающее хрупкую фигуру. Каштановые волосы спускались волнами на плечи и ложились на небольшую грудь. Зеленые глаза смотрели на директора спокойно и отчасти грустно. В ее взгляде читалась усталость, которая не принадлежит двадцатилетним. — А это, — Барри сделал жест рукой. — наша новая преподавательница анатомии и медицинской магии, Изабелла Люмен. — Уэнсдей Аддамс… — тихо произнесла она, будто пробуя имя на вкус. — Приятно познакомиться. Я знала твоих родителей… еще в те времена, когда сама училась здесь. Передай им, пожалуйста, мой привет. После этого мисс Люмен вежливо кивнула директору и, не дожидаясь ответа, плавно развернулась и скрылась в коридоре, уходящем вглубь замка. Барри Дорт шумно выдохнул, провожая девушку взглядом, а затем вновь обратился к Уэнсдей. — Мы хотели бы, чтобы ты стала почетной гостьей на завтрашнем мероприятии. Будет особый вечер — костер, речи. Это давно забытая традиция Невермора. Уверен, что тебе понравится. Мортиша стояла чуть поодаль, неподвижная, как мраморная статуя. Ее взгляд следил за тем, как Белла исчезает за дверью. Она вглядывалась, пытаясь найти хоть малейший след возраста — морщинку, тень под глазами, дрожь в жесте. Но время, кажется, обошло Беллу стороной. Та же осанка. Те же глаза. Только внутри — что-то изменилось. В глазах искрилась не озорная юность, а вечная замкнутая боль.

***

Ночь спускалась на лес, как черное покрывало. Пагсли пробирался между стволов деревьев, сжимая фонарь и тяжело дыша. Он решил проверить легенду о Дереве Черепа — древнем дубе, своей формой напоминающим череп. Говорили, что под деревом похоронен мальчик. Но Пагсли не верил в легенды — пока не услышал глухой металлический звук, разносящийся из глазницы дерева. Тик… так… тик… так… Из пустой глазницы черепа вылетела черная ворона. Ее крик ударил по ушам, и Пагсли, вскрикнув, упал на землю и в панике выпустил из пальцев электрический разряд. Молния пробежала по земле, будто змея. Внезапно почва затрепетала. Из земли что-то выталкивало себя наружу. Сначала появилась рука — почерневшая, изломанная. Потом — плечи, грудная клетка, с которой свисали обрывки одежды в перемешку с разложившейся плотью. Череп, пробитый у виска, поднялся, и мутный глаз, что уцелел, дрогнул, как стеклянный шар. На месте второго глаза была пустая глазница. Из зияющей дыры в темени пульсировал мозг. Зомби щелкнул зубами. Он сделал вдох. И воздух, попав в разложившиеся остатки легких, забурлил и вышел обратно с гнилью вперемешку с землей. — Где… я?.. — прохрипел Айзек. Вместо этой фразы зомби издал неразборчивое хлюпанье. Он осмотрел местность — лес стоял вокруг безликий, бесконечный, и каждый ствол казался одинаковым. Айзек не узнавал дороги. Он не видел света. — Не бойся, Хлюп… — Паглси поднял фонарь, осветивший мрак. — Хочешь… я покажу тебе школу? Айзек молча кивнул, разглядывая форму мальчика. Кажется, такую форму когда-то давно он тоже носил. — Тогда пошли, — сказал Пагсли. — Ты… теперь мой новый друг. Кажется, где-то то ли завыл волк, то ли зарычал дикий зверь, расстроенный, что его добыча уходит. Так началось возвращение Айзека Найта.