Свет и ночь: через круги ада

Пролог 1991 год. Ночь в башне Яго

Этой ночью разрушилась не только башня Яго — этой ночью разбились два сердца, что бились в унисон.

***

Айзек Найт был уверен, что его изобретение сможет излечить сестру. Франсуаза не заслуживала таких мучений, она не заслуживала того, чтобы Хайд пожирал ее жизненную силу изнутри. В башне пахло металлом и озоном. Чтобы механизм заработал, требовалось не просто электричество — нужен большой источник магической силы. Требовался дар, требовалась чья-то жизнь. Ведь таков закон алхимии: чтобы что-то получить, нужно пожертвовать чем-то взамен. Айзек обратился за помощью к своему близкому другу, Гомесу Аддамсу, который искренне хотел помочь. Вот только Гомес не знал, что Айзек намеревался обмануть его — вместо небольшой порции силы он хотел забрать все до последнего электрона. До последнего вздоха. Чтобы умер Хайд, должен был умереть кто-то еще. Айзек вырыл могилу для своего друга у подножия Древа Черепа. Этой ночью он решился на страшнейших грех — на убийство.

***

Когда юная Мортиша Фрамп ворволась в лабораторию вместе со своей подругой, Гомес уже был при смерти. Он сидел привязанный к стулу, на голове — странный шлем, высасывающий его жизненную энергию. Мортиша громко ахнула. Его кожа приобрела пепельно-серый оттенок, местами она почернела, будто от ожогов, а на шее и на руках вздулись вены, слабо пульсирующие остатками его жизни. Кожа под ремнями была разодрана до мяса — он сопротивлялся. В комнате стоял запах паленой плоти. Там, где металлические контакты касались его головы, кожа обуглилась и покрылась волдырями. Волосы Гомеса слиплись в темные липкие пряди. Позади него вращался механизм, шестеренки искрились. Под неуправляемым, шипящим лучом лежала Франсуаза — будто распятая, словно Христос. Она выла, металась, сдерживая Хайда, который хотел вырваться наружу, не желая погибнуть. Ее крик отражался от стен, превращаясь в леденящий душу вой Хайда. — Айзек, остановись! — закричала Мортиша. — Он твой друг! Он умирает! — Это все ради Француазы! Ради науки! — крикнул он, поворачивая рычаг. И тогда Мортиша не стала больше ждать. Она метнула в него саблей, прихваченной из ее комнаты. Вдруг послышался еще один крик — крик девушки, стоявшей позади. Так бы кричала женщина, у которой отнимают любимое дитя; так бы кричал человек, у которого вырывают сердце; так бы кричал человек, которому мыши разъедают плоть. — Не-е-е-ет! — завопила Белла. Лезвие вонзилось в руку Айзека. Как в замедленной съемке перед глазами Беллы прорезались тонкие струйки крови, а через миг — на полу лежала кисть Айзека Найта. Ее замутило, а ноги подкосились. Глазами она встретилась с полным боли и сожаления взглядом Айзека. В то же время пораженный саблей механизм взвыл, раздался оглушающий хлопок, вспыхнуло ослепительное пламя, и механизм взорвался, сметая все на своем пути.

***

Франсуаза чудом выжила, но впала в кому. Айзек — нет. Мортиша бросилась к Гомесу, пытаясь привести его в чувства. — Очнись, мой змей, — она потрясла его за плечи. — очнись, любимый… Гомес обрывисто простонал ее имя. Его сердце билось неровно, то пропуская удар, то переходя в тахикардию, но главное — в нем еще текла жизнь. Мортиша всхлипнула, прижав его к себе и тихо заплакала. Ее руки дрожали, она всё еще не могла поверить в реальность происходящего, не могла поверить, что ее рука нанесла тот решающий удар. Чуть в стороне, возле неподвижного тела Айзека сидела побледневшая, в черных разводах копоти Изабелла Люмэн. Ее белое платье было изодрано и перепачкано кровью, лицо — застывшая предсмертная маска. Словно во сне она держала отрубленную кисть Айзека — еще теплую, покрытую сгустками крови. Белла со стеклянным взглядом теребила на безжизненном пальце его кольцо. Потом пыталась прижать кисть к обрубку руки, неуклюже совмещая жилы и кровеносные сосуды. Не получалось. Только когда рука снова соскользнула и безвольно упала на землю, будто пробежав пару сантиметров, — Изабелла тихо всхлипнула. Белла обладала даром — магическим светом, способным исцелять раны. Эта сила еще была слаба, и она плохо поддавалась ее контролю. Из-за нее Белла выглядела младше своих двадцати лет — почти подростком, потому что эта сила подлечивала ее стареющие клетки. Это был дар, который она еще не до конца понимала. Порой Белла злилась на то, что выглядит шестнадцатилетней девчонкой, хотя давно вышла из этого возраста. Но одно она знала наверняка: исцелить саму смерть, пойти против природы — ей не по силам. Она видела все. Видела, как Айзек сделал свой выбор. Видела, как Мортиша бросила саблю. Видела, как огонь поглотил это место. Видела, как рушится мир, где они с Айзеком были счастливы. Теперь она увидела, что Айзек Найт хранил секреты и от нее. Об этой части плана он ей предпочел не рассказывать. Когда все стихло и Гомес пришел в себя, он и Мортиша обменялись многозначительным взглядом. Они понимали, что должны скрыть правду. — Никто не должен узнать, — тихо сказала Мортиша. — ни директор, ни ученики, ни тем более Стоунхерст. — Он… он был моим другом, — невпопад прошептал Гомес.

***

Они похоронили его под деревом. Без слов. Без креста. Без молитвы. Как нелюбимого пса. В той самой яме, что Айзек вырыл для Гомеса, а вышло, что для себя. Судьба посмеялась тихо, довольная своей мерзкой шуткой. Мортиша положила руку на плечо Беллы: — Ты знаешь, что другого выбора у нас не было, Белла, — сказала Мортиша. — Прости.

***

Гомес и Мортиша пошли в сторону академии, их силуэты скрылись в темноте. Белла осталась одна. Ночь стояла тихая, тьма вязкими липкими лапами хваталась за верхушки деревьев. Ветер поднялся внезапно, запахло сыростью, гнилью и свежевскопанной землей. Природа затаилась, будто чего-то ожидая. — Ты не должен был умирать, — прошептала она в пустоту. — Только не ты… Если ад и существовал, подумала Белла, то именно туда Айзек и отправился, в преисподнюю. Туда, где огонь не греет, а время не течет. Ее пальцы задрожали, а губы дрогнули. Лицо перекосилось в горькой гримасе, она контролировала себя из последних сил. Опустившись на колени, Белла провела ладонью по влажной, промерзшей земле, словно могла почувствовать любимого через это покрывало. Холод откликнулся тупой болью в пальцах — как будто сама смерть отвечала ей прикосновением. Привычного биения его сердца не было слышно. Получается, он действительно умер. Слезы покатились по щекам, оставляя следы на испачканной коже. Перед тем как могилу закрыли, она бросила в нее еловые ветви — символ защиты, проводник в мир мертвых. Знак бессмертия души. Так хоронят тех, кого не могут — не хотят — забыть. Так хоронят тех, кто будет продолжать жить в наших сердцах. Так хоронят тех, чей образ будет мерещиться нам долгие годы и чей запах парфюма или сигарет мы будем случайно улавливать на прохожих. Изабелла смотрела, как ветви ложатся на тело Айзека, будто укрывая его мягким, вечнозеленым саваном. Теперь, когда земля приняла его, ее сердце треснуло — тихо, без звука, и окончательно. Она громко зарыдала, дикий вой раздался над лесом. Лес вздрогнул, птицы вспорхнули с ветвей. Она могла встать на его сторону. Могла защитить его. Могла броситься под удар сабли вместо него. Но не сделала этого. Она позволила ему умереть, потому что верила: иначе погибнут все. Это знание жгло сильнее любого клинка. Она была виновата в его смерти, как соучастница — с ее немого бездействия сегодня свершилось убийство. И грех лег на нее тяжелым свинцом, не отличимым от того, что тянул его душу вниз. Она знала — благодаря ее дару она проживет долгую жизнь, но это существование станет ее наказанием. Сегодня она потеряла не только его. Сегодня мир стал пустым, а сама она — сиротой среди живых. Слезы лились непрерывно, падая на свежие комья земли, впитываясь в них. Казалось, сам лес задышал ее болью. Она верила — или быть может хотела верить — что, эти слезы прольются не напрасно, что они смогут пробудить в тех еловых ветвях искру жизни, и когда-нибудь из-под этой земли проклюнутся росточки новой жизни. Теперь уже не имело значения, что Айзек был чудовищем, безумцем, готовым убить Гомеса ради своего извращенного эксперимента. Она понимала, что уничтожить Хайда внутри Франсуазы было невозможно, но он не хотел ее слышать… А Айзек Найт был всего лишь человеком. Человеком, которого она очень любила. Ее боль стала молитвой. Ее рыдания — заклятием. — Будьте вы прокляты, — закричала она в ночь. — Ты мог бы жить!.. Можно только догадываться, кого проклинала ее измученная душа в ту ночь. И где-то глубоко внутри, в самом центре этой скорби, тихо дрогнул ее дар. Он отозвался на боль, треснул, как треснуло ее сердце, и раскрылся в полной мере. — Я должна хотя бы попытаться, — прошипела Белла сквозь слезы. — Пойти против науки и воскресить тебя… Она остервенело, отчаянно вдавила ладони в сырую землю. Из ее пальцев хлынуло теплое сияние. Оно ползло по земле, обвивало мертвые корни. Белла чувствовала, как ее жизненная сила истощается. Морщины прорезали ее кожу. Она искала ту самую нить души Айзека, что должна была ответить ей из-под земли. И не находила. В ответ на этот сумасшедший выброс энергии из могилы разнеслась оглушающая тишина. Над лесом Невермора раздался жалобный, нечеловеческий плач. Так плачут те, кто потерял больше, чем способен вынести. Изабелла рухнула на холодную землю, на безымянную могилу Айзека Найта, обняла ее, как тело умершего, прижимаясь щекой к сырой земле. Она хотела пробиться сквозь слой земли, хотела, чтобы под ногтями осталась грязь и кровь — доказательство того, что она пыталась, что она боролась. Но больше это не имело смысла. Она хотела лечь рядом с ним. Там. Навсегда. Последний всхлип сорвался с ее губ. И стало ясно: ад вовсе не под землей. Ад был здесь, не Земле — в ее груди, в каджом вдохе, в каждой неостановимой секунде жизни без него.