Легенда о лисе и охотнике

За маской лица

В лунном свете увидел

Плутовку-лису. Морио Таскэ.

Чан повержен и сломлен. Бой с Они, которого он долго преследовал, истощил его, едва ли не лишив жизни. Большая кровоточащая рана на плече блестела под лунным светом, его клинок лежит рядом, свидетелем этой ожесточенной битвы. На первый взгляд Они не казался таким серьезным противником, подобных ему Чан убивал сотни раз наравне с Ёкаями, что нарушали покой деревни. Но как только Бан столкнулся лицом к лицу с противником, осознал, что ему не хватит его многолетнего опыта и всей его подготовки, чтобы одолеть этого дьявола, словно он выше в иерархии этих существ. Он следил за ним долго, гораздо дольше, чем обычно оно бывает, собирал информацию во всех поселках и городах, в которых бывал, ее было немного, ведь именно этот Они не самостоятельное существо, что бродил в округе, а всего лишь тот, что вселился в умершее тело, это он узнал у рыбаков в поселке на севере, ведь когда-то умерший был их напарником. Они сами видели, как их товарищ утонул, а в день похорон его тело пропало. Были они удивлены и считали это проделками демонов — ёкаев, а тут внезапно встретились они на рынке, бывший рыбак, раз и жив здоров, и даже лицо румяное, словно пропустил пару-тройку рюмок. Но не говорил он, словно онемел. И ушел тот из города в странствия, а Бан за ним следом. Ребра отдавали болью, сильно Чан приложился камнем, который даже не треснул во время схватки и сейчас стоял, величественно, словно насмехаясь над Баном. Весь его ханбок пропитался грязью, кровью и мелкой дорожной гравиевой пылью. Битва была окончена и в лесу царил ночной покой. Это значило, что Бану пора домой, залечивать раны в свою деревню. Да и монет больше не осталось на странствие. Риса и фруктов, что он купил у старухи на рынке, хватит едва на день, воды почти не осталось, а набирать в реках далеко от городов и деревень, он не решался, не знал, безопасно ли это. Гордость Чана была сломлена, но все еще не позволяла ему вонзить клинок себе в сердце, его миссия еще не закончена. Он с трудом встал, придерживая больное плечо и пошел туда, где оставил свою лошадь. Путь до деревни выдался нелегким, тяжело было усидеть в седле, придерживая свою рану. Всю дорогу он думал о том, как ему справиться с Они, чем его одолеть, какие хитрости применить. Чан знал точно, в одиночку ему не справиться. Его деревня вымирает постепенно и поэтому никто не согласится помочь ему ценой жизни. Вариантов было не очень много и он выбрал тот, который ему не нравился больше всего. Ему нужна она. К следующему вечеру Чан прибыл в свою деревню, оставив лошадь, он двинулся в лес, в самую ее чащу. Его встретил холодный едва ощутимый влажный ветер, чем дальше он заходил в лес, тем больше на деревьях рос мох. Дышать было тяжело от ощущения, что за ним следят. Ведь этот лес уже не принадлежит деревне, он принадлежит ей, хозяйке этого места. Чан проходит полуразрушенные тории, ознаменовав территорию когда-то могущественного святилища. Оно давно заброшено, разрушено противниками веры в мифических существ. Когда-то давным-давно Ёкаи защищали деревни от недругов, помогали людям с реками, колодцами, скотом и огородами взамен на поддержание веры и силу святилища, но сейчас когда-то могущественные Ёкаи прячутся как трусы и нашли укрытие за многолетней лисицей, которая вышла из долгой спячки и объявила себя хозяйкой этих мест. Бан стоял напротив разрушенного и заросшего алтаря и собирался с мыслями о том, как попросить Великую Кицуне, силу которой он не признавал, а скорее презирал, помочь ему одолеть Они. — Выходи, — прорезал тишину воин, его голос был груб и требователен, словно он хозяин этого места, — Я чувствую, что ты рядом, мне нужна твоя помощь. Чан чувствовал стыд за свои слова, за свою просьбу, просить помощи у Кицуне, когда он таких как она, демонов, убивает, было слишком унизительно для него. Он не сомневался в том, что она его слышит, видит и чувствует. Он гадал, выйдет ли она на сей раз послушать то, что он ей скажет или нет. Чан знал, что ему следует ждать подвоха и размышлял о том, как сформулировать свою просьбу, чтобы не был пойманным в ловушку лисы. Он уверен в том, что она когда-нибудь его предаст, ударит в спину, как говорят о таких лисах старейшины повсюду. С Кицуне дел нельзя иметь, но у Чана нет выбора. — Попроси вежливо, милый воин, — послышалось у самого уха, ее холодное, но в то же время теплое дыхание пробрало Чана до мурашек, он в напряжении сжал рукоять своего клинка, готовясь нанести удар. Боковым зрением он не видел ее, но он не расслаблялся ни на секунду. Позади, где-то вдалеке послышался девичий смех. Это точно была она. Зубы сжались, а костяшки на руках побелели от того как он сжимал рукоять клинка. Этот смех пугал. Чан пытался успокоить свою дрожь, он виделся с ней ранее, она не такая устрашающая какой пытается казаться, но он все же не решался на опрометчивые поступки, дабы не злить хозяйку. Мало ли какие кошмары она станет творить, если ее разозлить. Чан прикрыл глаза, столкнувшись с внутренней борьбой, гордость и упрямство не давало ему вот так постыдно попросить вежливо помощи. Не с его боевым опытом, но он не может иначе, ему жизненно необходима ее помощь, ее знание или сила. Сквозь стиснутые зубы он заговорил. — Пожалуйста, — быстро вылетело из его уст, словно это просто шум ветра, — Мне нужна твоя помощь, Минджу, этот Они… Он замолчал, ему пока что не следует говорить всего. Он ждал, вглядывался в тени, где ему казалось он увидел ее глаза, что светятся. Возможно, она наслаждалась унижениями Бана. Он ждал, пока она выйдет к нему и примет решение. Он слышал стук собственного сердца, ожидание казалось вечностью. — Чем ты готов пожертвовать, благородный воин, чтобы получить помощь презираемой тобой Кицуне? — спрашивала хозяйка леса, ее голос был везде, куда ты не повернулся Чан, чтобы найти ее, — Как ты докажешь свои намерения и не вонзишь мне в спину свой закаленный в бою клинок? Чан дрогнул от ее голоса, ее тон звучал насмешливо, от этого ему хотелось наброситься на нее, но бить врага, которого не видишь? Это не в его духе. Он волновался, а рана на плече все еще давала о себе знать. — Я не буду тебе лгать, Минджу, таких как ты я убиваю, но сейчас… — Он сделал паузу, выдыхая, — Мне действительно нужна твоя помощь, Они, которого я выслеживал долгие холодные месяцы ускользнул от меня и едва оставил меня в живых, я понял, что не смогу противостоять ему в одиночку, точно не в моем положении. Он замолчал, принимая важное решение. От этого решения зависит не только его жизнь, но и жизнь деревни, в которой он вырос, что медленно, но верно загибалась с каждой зимой. — Да будет так, Минджу, я обещаю тебе, что не ударю тебя в спину, какой бы ни была моя ненависть и чувство долга, — он положил руку на сердце, заверяя ее в своих намерениях, — Более того, я освобожу твоего брата, передам старейшине деревни просьбу освободить его и верну тебе его целым и невредимым. Эти слова были высокой ценой, это была почти жертва его долга и чести, чтобы добиться расположение Великой из лисиц. Кицуне по-прежнему молчала, взвешивая его слова. Она понимала, что он не врет, она чувствует все его противоречивые эмоции и чувства, как тяжело давались ему эти слова. — Оставь это, — Отмахнулась Минджу, на секунду Чан подумал, что она отказывается, — Пусть он и дальше гниет в цепях в клетке вашей деревне, он заслужил такую судьбу, если решил идти против положенного ему пути. Чан не мог поверить ее словам. Как так? Как она могла так говорить о своем брате, особенно, когда их вид стал настолько редким за последний век? Но после вспомнил, что лисы не склонны к родственным узам, они склонны к такой жестокости, которую она сейчас продемонстрировала и его это задело. Чан хотел возразить ей, но она продолжила. — Вместо этого, я хочу, чтобы ты и старейшина восстановили мое святилище, — Минджу стала выходить буквально из ниоткуда, чтобы быть в поле зрения Чана. Она была в своем человеческом облике, уши были скрыты, а длинного хвоста не было видно под полами ее одеяния, который, как полагает ее положению, был идеален, — Моя сила зависит от этого святилища и веры людей в могущество Ёкаев, которые из века в век защищали людей и я не смогу тебе помочь, мне едва хватает сил на то, чтобы поддерживать лес и твою деревню в приемлемом состоянии. Чан напрягся. Просить старейшину восстановить святилище Ёкая, отдать дать уважения к лисе, которую он предпочел бы убить? Его сочтут сумасшедшим, он ведь охотник на таких существ. Это противоречило всему, чему его учили, всему, во что он верил. Эти мысли оставляли у него неприятный осадок. Но с другой стороны…он не сможет победить этого Они и он унесет еще больше невинных жизней, разгромит все блага народа… Не останется надежды жить в таком мире, если Чан не согласится на восстановление этого древнего святилища. Чан зашел слишком далеко, он пожертвовал своей гордостью, чтобы придти сюда и просить о помощи, он просто не может отказаться на половине пути. Может ли он в принципе сейчас колебаться, когда есть надежда на то, что он все же сможет одержать победу над Они? Даже если с ее помощью, даже если ему это не нравится, даже если это противоречит всем его установленным правилам? Чан продолжал молчать, обдумывая ее слова, которым он пытался поверить. Он не хотел верить, что ее силы зависят всего лишь от одного алтаря, но все же это имело логику… Чем сильнее вера, тем сильнее сила того, в кого люди верят, подобно божеству. Оно способно набирать силу, так и терять ее, становится слабее. — Если ты мне не веришь, то я не смогу тебе помочь, но я могу тебе рассказать историю, которая заставит тебя подумать о том, каково влияние всех существ, которых ты презираешь, — Чан обводил взглядом девушку, что кружилась возле него, ее шаги были мягкими и размеренными, руки покоились за спиной, она не представляла никакой опасности прямо сейчас, она вообще сейчас ни о чем не беспокоилась, хоть и знает в каком состоянии она сейчас, что ее сила с каждым мгновением угасает и осталось не так долго до того момента, когда иссякнут и она просто исчезнет без следа, — Ты был еще мал, когда был жив прошлый старейшина, но помнишь ли ты как ярко тогда светило солнце? Как оно согревало даже суровой зимой? Деревня светила изобилием и радостью и каждый житель был благодарен этому старейшине, что направлял деревню. Но самым главным его секретом было то, что он каждую ночь приходил к полуразрушенному алтарю и благодарил здешних существ за их силу и мудрость держать их родной в процветании. Его родные были против этого, считая, что Ёкаи наоборот рушат их покой. Но старик их не слушал и все равно продолжал приходить делать подношения каждую ночь и благодарить. Я чувствовала, что он угасает и хотела его исцелить, но это нарушило бы мировое равновесие, ведь он был слишком стар и я не стала вмешиваться и он покинул мир резко в ночи прямо перед этим алтарем. И его родные пришли сюда и обвинили Ёкаев в его смерти, окропили алтарь кровью и проклятием Кицуне на то, чтобы их вид угас точно также резко как и старик. И тогда все кицуне, кроме единственной, покинули этот мир, не удостоившись права на мирную жизнь, какой она была до кончины старейшины. С тех самых пор никто больше не приходил и не делал подношений и не благодарил существ за то, что они держали порядок в их доме. Бан слушал ее историю с замиранием сердца. Он смутно помнил того старика, но помнил рассказы своей матери о том, какое тогда было хорошее время. Как отец рассказывал о том, что тогда их огороды разрывались от урожая, скот плодился с неимоверной скоростью. И в один момент они все потеряли, когда деревня выбрала нового старейшину. — Но почему тогда ты единственная из своего рода осталась? Почему тебя не сразило проклятие? — Он убрал руку со своего клинка, что определенно обозначало, что он больше не настроен враждебно. Он мало, что знал из жизни кицуне, поэтому Минджу была готова к такому простому вопросу. — Мне много лет, воин, с каждым столетием кицуне получает новый хвост, который защищает ее. Я не подвержена проклятиям, но это не значит, что я не могу погибнуть. Я слабею, если нет веры и если я ослабну, то мне останется недолго. Я потеряю свою человеческую часть и стану дикой лисой, которую разорвет охотничья собака, — Огласила Минджу, ее тон утерял озорство и стал более серьезным и даже стал напряженным. Она знала, что рассказывает ему то, как ее можно убить, но она знала, что он имеет более рациональную часть, которая лучше сразится один на один со злом, чем даст ему исчезнуть само по себе. Это будет в его духе, — Ну что, Чан, все еще не веришь мне? — Она вновь ухмыльнулась, приобретая свое привычное озорное обаяние. Чан уже знал, что верит ей, даже если не должен. Но он не хотел этого признавать, не сейчас. — Мы поможем друг другу, достопочтенный воин, даже если это будет стоить нам жизней? — Спросила лисица в миг оказавшись перед его лицом, почти невесомо держа его подбородок своими холодными пальцами. Она смотрела ему в глаза и ждала его ответа. И она не примет никакого ответа, кроме положительного. Не сейчас, когда он дал малейшую надежду вернуть ей ее могущество.