Сплав

      «It's physical. And emotional. And it's hard».

(© Charlotte Lawrence — Keep Me Up)

      Сегодня Алекс снова встречает рассвет — и в этом нет абсолютно нихуя романтичного.       Голова гудит как турбина, под глазами тени. Он встаёт с постели, всклокоченный, будто стая собак потрепала; делает шаг к окну. На улице серость, машины усердно машут дворниками, суетятся люди с зонтами. Капли дождя бьются о стекло, катятся, ползут — с минуту или две он просто стоит и наблюдает; замечает, как скапливается под рамой конденсат. Потом делает выдох и выводит на запотевшем стекле «фак». Стирает, задёргивает штору резким движением. Голову запрокидывает и стонет куда-то в потолок.       Он устал. Очень. Очень-очень-очень устал.       В ванной суёт саднящие костяшки под холодную воду. Смотрит, как слетают с бледной кожи кровоподтёки, обкусывает губы. Поднимает взгляд в зеркало — глаза у него пустые.       Он не скажет матери, что прошедшей ночью испачкал кровью чистое одеяло. Всё равно рано или поздно она поймёт.       Вчера они с отцом оставили ему новую упаковку «Риталина» — в другой дозировке, как прописывал врач. Он знает, что она лежит в кухне, прямо на столе, и ждёт. А под ней бумажка: «два раза в день; не забывай, пожалуйста, есть!».       Он всё ещё забывает.       Алекс держит руки под струёй так долго, что мышцы сводит. Выключает кран и просто наблюдает, как кожа краснеет. Чувствует — под ней пульсация такая частая и болезненная, что отдаёт в локти. И это сбивает остатки бессонницы.       Он лезет под душ — такой же холодный. Пальцы путаются в мокрых отросших волосах, вода потоками обдаёт поджарое тело, скользя по выступающим ключицам. Вырисовывая контуры пресса. Задерживаясь в складках кожи. Забирая напряжение.       Мозг пробуждается. Медленно, не с первого раза, как сдохший двигатель, но всё же заводится.       Алекс не помнит, когда последний раз нормально спал. Проблемы со сном были всегда, но с начала терапии всё как будто стало только хуже — он спит беспокойно, рвано, просыпается каждый час или не засыпает вовсе. Мысли в голове летают, как шарики для пинг-понга, отскакивают от стенок черепа, звенят и вибрируют. Тело отвечает так, как умеет: он кричит, матерится, швыряет подушку об пол и разбивает руки, оставляя кровь на стенах и ткани постельного.       Он видел фотки в сети: пацаны с разбитыми кулаками. Пишут, типа, крутые. Улыбаются.       В его галерее этой ночью тоже появляется такой снимок. Без улыбки. Просто кровь на костяшках. Не потому что «круто», а потому что он не знает, как ещё справиться.       Фото, откровенно убогого качества, всё в шумах и блюре, улетает в чат с Кейт в три ночи с подписью «опять пиздец».       Кейт читает, но не отвечает, и он понимает. Потому что… а что она может ответить? Отчитать проповедь? Возмутиться? Разозлиться?       Они оба знают, что ничего из этого не сработает. Поэтому он отправляет молча, а она молча принимает — просто. Как будто заметку делает.       Он поддержки не ищет и ему не надо, чтобы она пожалела или, упаси бог, примчалась с аптечкой. Она молчит. Просто есть. Его это полностью устраивает и он знает, что сам себе безбожно напиздит, если будет уверен, что не осуждает себя хотя бы иногда.       Осуждает. И продолжает в том же духе.       Алекс выходит из душа, оставляя на кафеле мокрые следы. Ему кажется — в голове, где-то в самом затылке, вроде слегка проясняется. И он выбирает этому ощущению верить, даже если оно испарится через десять минут.       Он входит в полутёмную кухню. Новая упаковка всё ещё там — родители и правда оставили, не приснилось. Старая, пустая, выглядывает уголком из мусорки — вчера кончилась. На секунду Алекс охуевает от того, что пропил целый курс и остался в живых. «Страттеру» оба раза он бросил на половине.       Наверное, есть в этих тупых капсулах какой-то смысл, если он ненавидит каждую, блядь, из них — и всё равно терпит. Если они теперь — что-то вроде утреннего ритуала. Потому что днём в башке тихо, и это стоит всего.       Есть ему не хочется, но желудок болит, на языке кислота. Странным образом голод за последний месяц изменился и стал проявляться вот так, а не привычным урчанием и сосущими ощущениями под ложечкой.       «Не забывай, пожалуйста, есть!», выведенное маминым почерком, бросается в глаза. Он не хочет, его мутит, но — подходит к холодильнику. То ли ради неё, то ли ради того, чтобы просто опять не блевать.       Достаёт сок, мурашится от потока холодного воздуха, закрывает. Нашаривает на тумбе рядом галеты в уродском шуршащем пакете, запускает руку, вытаскивает две.       Так себе завтрак, но теперь продуктов, которые его желудок не выдаёт обратно, не так уж много. За месяц на «Риталине» они с родителями и Кейт совместными усилиями смогли найти хоть что-то, что кажется его организму съедобным.       Он кусает галету, уставившись в телефон. Капли с чёлки падают на столешницу, но ему пофиг. Коленка в гусиной коже качается под столом, бьёт об основание. Всё ещё пофиг.       Вот такая у него теперь стабильность — из бессонницы, аскетичного набора продуктов и крови на костяшках фоном.       Только таблетки с сегодняшнего дня надо пить два раза, а не один.       Алекс ставит стакан в раковину, стряхивает крошки. Сжимает пальцы на крае кухонной тумбы и на минуту отключается от реальности — смотрит в плитку, видит, как она бликует, но его нет. И вроде как похуй и на плитку, и на блики, и на таблетки. Плечи ноют, трещины на коже фаланг блестят сукровицей.       «А если… всё просто кончится?»       Алекс выдвигает ящик со столовыми приборами, не думая. Достаёт нож для мяса — рукоять у него холодная, лезвие широкое и, он знает, тупое. Переливается в полумраке.       Он проводит по острию пальцем — проверяет неизвестно зачем. На подушечке остаётся след — не порез, просто лунка. Реально тупое.       Где-то на фоне орёт будильник на шесть утра.       Он дёргается. И возвращает нож в ящик так, будто ничего не было.       Делает вдруг глубокий вдох — выныривает из наваждения обратно в жизнь. Оборачивается, через плечо смотрит на упаковку «Риталина». Выдыхает измученно и в три шага оказывается у стола. Вытаскивает блистер дрожащими пальцами, выдавливает капсулу.       Сердце у него колотится где-то в горле, когда он стискивает таблетку в потной ладони. Стоит, грызёт губы. И сам себя уговаривает. Мысленно, не вслух. Потому что вслух с собой пиздеть — это уже клиника.       «Ну давай, блядь. Пожалуйста. Доза же меньше. Должно ж отпустить. Не может всегда быть пиздец, ну не может, нахуй».       Его тошнит от одного взгляда на капсулу, но он давит приступ. Уже научился.       На языке знакомый вкус пресной желатиновой оболочки, который быстро смывается несколькими глотками воды.       Ничего не произошло. Просто ещё один день, когда он выбрал не сдохнуть.       Будильник успевает вырубить до того, как тот начнёт насиловать его оголённые нервы. В спальне нашаривает на полу джинсы, потом долго вертится на месте и рыщет по углам в поисках худака с яростным «да где, блядь?!» — ему стоит больших усилий вспомнить, что оставил вчера на диване. На ходу натягивая худи так, что взлохмачивает волосы, он идёт обратно и открывает ящик, где обычно хранятся носки. На месте носков обнаруживаются стопки футболок, аккуратные — сам он их так никогда не складывает.       Мать постаралась.       — Да блядь! — Алекс кричит — вроде на футболки, вроде на себя, а вроде посылает негодование во вселенную, будто мать услышит. — Ну нахуя было перекладывать? Где я их теперь найду?!       Это просто носки, но мир всё равно немного рушится.       Он даже не пытается искать — хватает телефон и печатает контакту «Мама»:       От: Алекс, 6:18       ГДЕ НОСКИ СРОЧНО       Он не знает, дождётся ли ответа. Не выжидает даже минуты, прежде чем отправить новое сообщение; аж на месте подпрыгивает, потому что внутри тоже всё скачет.       От: Алекс, 6:18       Мам       Нет ответа. Он пишет снова.       От: Алекс, 6:19       Мама       Сердце бухает так, что в ушах звон. Чувствует, как напрягается шея, и пишет опять — пытается докричаться буквами.             От: Алекс, 6:20       МАААМ       Бриана отвечает через пять мучительных минут, когда он уже думает, что словит инфаркт.       От: Мама, 6:24       Доброе утро. В нижнем ящике, я специально туда положила, чтобы ты не терял самое важное. Всё теперь рядом. Наверное, забыла сказать, да?       Алекс не выдыхает — рычит. То ли от бешенства, то ли от облегчения. И шлёт:       От: Алекс, 6:24       ДА       От: Алекс, 6:25       Не делай так больше никогда       От: Алекс, 6:25       !!!       От: Алекс, 6:26       Спасибо       Бросает телефон на кровать, опускается на корточки, ящик не открывает — рвёт из шкафа. Носки действительно находятся там, но он дышит так часто и громко, будто эти чёртовы пять минут пытался выжить в апокалипсисе.       Он ненавидит, когда они убираются без него. Потому что потом он не может найти вообще ничего, если ему не скажут, где искать.       Он не помнит своё расписание на сегодня, рюкзак собирает по наитию и с полной уверенностью в том, что обязательно огребёт замечание за неготовность.       Когда выходит из дома, на улице дождя уже нет — только мерзкая сырость. С водостоков соседних домов льёт вода, где-то в стороне шумит трасса.       Байк на парковке стоит, укрытый брезентом. Хоть о чём-то он подумал заранее.       Стаскивает защиту, стряхивает воду, сворачивает, убирает в передний карман рюкзака. Ветер треплет волосы, касается кожи — Алекс не замечает, сосредоточенно разглядывает рисунок протектора и осматривает камеры на целостность. Заводит, но не вскакивает в седло сразу — пробует свет, поворотники, проверяет бензин, протирает зеркала. Убеждается, что всё в норме. Трогает кожу сиденья, возвращая контроль.       И слушает тишину.

***

             Алекс паркуется у школы. Сегодня — без выебонов и «пыли в глаза». Просто заглушает мотор, снимает шлем и дышит мокрым асфальтом. Не слезает сразу — минуту-две-пять сидит, мелко водит продрогшими пальцами по пластику шлема, рассеянно смотрит перед собой, ловит поплывшее отражение уличного фонаря и собственной макушки в красном покрытии рамы. Прислушивается к звукам у входа — там гомон, смех, торопливые шаги. Там громко.       Слишком.       Плечи тянутся к ушам, рука в мотоциклетной перчатке — к карману худи. Выцепляет оттуда наушники, надевает их — и только после спрыгивает. Заряда мало, но он надеется, что до конца дня дотянет. Как-нибудь.       Оставляет перчатки в бардачке, накидывает рюкзак на одно плечо. Уже войдя, щурится от света ламп под потолком. Потом вдруг вздрагивает и почти рефлекторно одёргивает рукава худи. Прячет руки. Как всегда.       Кейт находит его у общего расписания.       — Привет, — коротко, тихо — просто чтобы дать осознать своё присутствие.       Алекс сначала выругивается: «блядь, тетрадь забыл!». Слышит звук её голоса не сразу, но переводит взгляд всё равно.       — Привет.       Кейт случайно замечает, как он натягивает манжеты рукавов — резко, почти растерянно, почти напуганно. Она знает. Она уже видела.       На лице у него усталость, глаза тусклые.       — Не спал, да? — спрашивает она, прибирая волосы за уши. Без тревоги — просто чтобы убедиться.       — Да пиздец какой-то. — Алекс пытается стряхнуть разбитость. Не получается. — Заебался.       Он с пару секунд молчит, тупит взгляд в плитку.       — И прости за… за сегодня. — Старается найтись в словах, перебирает кейс от наушников в руках. Поцарапанное софт-тач покрытие — как проводник в концентрацию. — Я просто… не могу. Блокни меня нахер, иначе не перестану.       Кейт скрещивает руки на груди, хмурится.       — Чтобы потом узнать, что ты с собой сделал что-то похуже? Ну нихрена себе совет.       Алекс поднимает глаза. В них блеск какой-то странный, почти животный. Кейт видит, но смотрит прямо туда — в огонь. В боль, плещущуюся на дне зрачков. Они у него почти всегда теперь слегка расширены. Одноклассники подъёбывают: «Ты под чем?», а она знает. Под «Риталином».       Не бросил.              — Я просто не хочу, чтобы у тебя из-за меня проблемы были, поняла? — Алекс сжимает кулак. Пытается уместить в этот жест раздражение. — С матерью, со школой — со всем.              Кейт подходит вплотную, встаёт напротив, и мир на мгновение сужается только до пространства, оставшегося между ними. Гул, крики, хлопанье дверей — всё затихает. Остаётся только её голос.       — Забей, понял? — зеркалит его слова. Не трогает, просто говорит. — Нужно написать — пиши. Хоть в три ночи пиши. Не вздумай с этим один на один оставаться, слышишь? Это не то, о чём надо молчать.       Алекс мотает головой.       — Ты не понимаешь, я просто… не справляюсь.       — Тем более.       Звонок оглушает. Ученики рассыпаются по аудиториям, пока между ними двумя рассыпается вакуум. Кейт уходить не спешит.       — Увидимся на литературе, — говорит она с ободрением.       Алекс «спасибо» ей в ответ почти шепчет.       Он еле-еле переживает алгебру. Сегодня мозг не хочет сотрудничать — весь мир орёт слишком сильно. Каждый скрип стула, каждый смешок, каждый шелест ручки по бумаге — как маленькая агония внутри. Ему всё-таки делают замечание за отсутствие тетради, снижают оценку за тест. Он выходит из класса и чувствует, как начинает кипеть. Идёт за водой к автомату, всовывает в уши наушники без музыки. Слышит только стук своего сердца — частый, отчаянный. И где-то на фоне — грохот шкафчиков, разговоры, шаги. Стоит у вендингового аппарата и просто сжимает холодный пластик бутылки в пальцах. Чтобы не сойти с ума.       На литературе не становится легче. Сосредоточиться не может, сдаёт тетрадь на проверку — её ему возвращают через минуту со словами «Алекс, внимательнее, очень обидные ошибки!». Он бесится, швыряет тетрадь на парту, тяжело опускается на стул. Подпирает голову рукой, играет ручкой, пытается переделать. Нога дёргается — он даже не замечает.       Маркер скрипит по доске, лампа в потолке жужжит, кто-то шепчется на заднем ряду. Алекс комкает чёлку в кулаке, тянет, пока не станет больно, но собраться это не помогает. Он втягивает голову в плечи. Чувствует, как ноет от голода желудок и пульсирует мочевой. Не как обычно — острее. Импульсы бьют по нервным окончаниям и он замутнённой башкой кое-как понимает, что просто отвык от такой интенсивности.       Выдыхает тяжело. Поднимает руку:       — Можно выйти?       Учитель оборачивается.       — Потерпи до звонка.       Алекс кивает. Опускает глаза в тетрадь.       «Пять минут. Пять минут. Терплю. Ща, чуть-чуть…»       Но предохранители срывает раньше. Он бросает всё, поднимается резко — ножки стула чиркают по линолеуму.       — Алекс, что я сказала? — тут же останавливает миссис Блэйк. — Сядь на место, жди звонка.       — Мне надо сейчас.       За дверь он почти вылетает. Не идёт в туалет сразу — сначала встаёт у стены и пытается вспомнить, как дышать. Ногти больно впиваются в ладони, голова — чистый свинец. И коридор, пустой, тихий и прохладный — как спасение.       Живот всё ещё тянет — нудно, настырно. Он сжимает зубы, уходит к туалетным комнатам. Двери кабинок там скрипят невыносимо, но он всё равно вступает в одну, закрывается. Стук задвижки бьёт в затылок.       После он не торопится возвращаться в класс — старается идти медленно и дышать, как учила Кейт. И это не помогает. Дыхание выходит обрывистым, на грани со всхлипом.       — Чё, Севилл, заблудился по дороге? — ухмыляется одноклассник с заднего ряда, когда Алекс всё же заходит в класс. Кислорода там нет, только душное марево.       Кулаки сжимаются сами, по телу электричество. Моментально.       — Заткнись, блядь, — бросает Алекс. Собирается пройти на своё место, но тот не унимается.       — А то чё?       Алекс оборачивается. В синих глазах — всполохи пламени.       — Отвали ты от него, Майлз, — шепчет сосед, пихая локтем. — Ща рванёт же, потом всей группе влетит.       — Так я его не боюсь, — хорохорится Майлз, расправляя плечи.       Когда в следующую секунду в стену рядом с ними отлетает стул, Алекс не говорит, не думает. Просто делает. Металл звенит, когда стул валится набок, и он даже не понимает, как это произошло. Класс возбуждается.       Миссис Блэйк что-то кричит, отчитывает — он не разбирает ни слова; сгибается, упирая руки в колени. Плечи трясутся, дыхание рваное. Последнее, что он успевает выловить в этом урагане — встревоженные голубые глаза откуда-то из середины класса.       Кейт на перемене просто стоит рядом молча, только дышит громче и чётче обычного. Алекс подпирает стену спиной, смотрит в вереницу шкафчиков стеклянными глазами и не понимает, тошнит его от бешенства или от голода на таблетках. С её дыханием он синхронизироваться не может.

***

      Мисс Стил, куратор класса, сидит за рабочим столом в учительской, обложенная папками и стопками тетрадей. По помещению витает запах кофе и чернил из принтера. Она пытается работать, но после урока литературы ей на почту приходит отчёт.       Она кликает папку, открывает, читает.       От: миссис Блэйк, преподаватель литературы       Кому: мисс Стил, куратор старших классов       Дата: 30 ноября       Тема: Нарушение дисциплины — Алекс Севилл, 10-й класс       Описание инцидента:       Во время второго урока (литература) ученик неоднократно проявлял признаки раздражения и невнимательности. На просьбы сохранять тишину и сосредоточиться на задании реагировал с видимым напряжением.       В 9:25, не дождавшись разрешения, вышел из класса, несмотря на просьбу дождаться звонка. Вернулся примерно через десять минут.       После возвращения между ним и учеником Майлзом Райли произошёл вербальный конфликт, вызванный шуткой в адрес Алекса. Севилл отреагировал агрессивно: повысил голос, использовал нецензурные выражения, бросил стул.       Физического контакта не было — конфликт прекратился после моего вмешательства, но эмоциональное напряжение сохранялось до конца урока.       Я рекомендовала ему обратиться к школьному психологу.       Принятые меры:       — Севиллу было сделано устное замечание.       — Инцидент зафиксирован для передачи куратору.       Комментарии:       Севилл, как правило, проявляет контроль, но сегодня наблюдалось состояние повышенного возбуждения и раздражительности, возможно, связанное с медицинскими факторами. Прошу передать информацию мисс Харпер для оценки состояния.       Подпись:       М. Блэйк       Мисс Стил вздыхает, качает головой. Она имеет дело с Алексом с начала старшей школы и в её практике это не первый и даже не десятый отчёт о дисциплинарных нарушениях с его стороны.       Она находит в контактах мисс Харпер и отправляет ей письмо с вложением.       От: мисс Стил, куратор старших классов       Кому: мисс Харпер, школьный психолог       Тема: Алекс Севилл — поведенческий инцидент, требуется консультация       Мисс Харпер,       Направляю отчёт миссис Блэйк по поводу инцидента на уроке литературы (сегодня, 30 ноября).       Алекс покинул класс без разрешения, затем вступил в конфликт с одноклассником. Учитывая его индивидуальный план (504), рекомендую провести проверочную консультацию для уточнения состояния и при необходимости скорректировать текущие рекомендации для преподавателей.       Файл отчёта прилагаю.       — С уважением,       мисс Стил

***

      Алекса приводят к психологу через пятнадцать минут. Вместо следующего урока он опять вынужден торчать в этом убитом помещении, и как бы хуй знает, что хуже. Но из двух зол, наверное, стоит выбрать меньшее. Кабинет бесит, но здесь хотя бы тихо — только часы на стене тикают.       Он сидит напротив её стола — на краю всё того же потрёпанного дивана. Вцепляется пальцами в выцветшую обивку, чувствует под собой выпирающую пружину, ёрзает. И смотрит — взъерошенный, в глазах дёрганый пульс.       Мисс Харпер складывает ладони под подбородком. На ноутбуке открыт пустой документ, но она не печатает.       — Алекс, расскажи, что случилось, — просит.       — Я спросил разрешения выйти, она сказала подождать, я не смог. — Алекс перечисляет события без единой паузы, качает коленом. Взгляд прямой, но куда-то мимо неё. — А потом этот придурок. Я просто… — он стискивает пальцы так, что разбитые фаланги снова ноют. Рукава задрались, но он уже не поправляет. Не прячет. Не может. — Не знаю. Устал. И ещё… таблетки всё портят.       — Таблетки? — удивляется Харпер. — Ты начал лечение?       Алекс вздыхает.       — Да. Почти три недели назад. Недавно поменяли дозировку. Сегодня первый день на ней.       — И как ты себя чувствуешь? — осторожно интересуется психолог.       — Херово. — Алекс отвечает честно. — Всё как будто… слишком. Свет, звук, тело. Всё. Даже кожа. Слишком близко, слишком громко. Как будто фильтры сдохли. Раньше хоть какие-то были. Щас — нет.       — Получается, у тебя случилась перегрузка, да? — её голос звучит так участливо, что он не знает, бесит его это или наоборот спасает.       — Получается. — Опускает глаза, разглядывает носки кед.       — После коррекции дозы такое бывает, организм приноравливается, — успокаивает психолог. — Я рада, что ты всё же решил попробовать терапию. Родители знают, что таблетки так влияют?       — Знают. — Алекс кивает и всё же прижимается к спинке дивана. — Говорят — это, типа, временно, пройдёт. А я даже понять не успеваю, когда меня сносит.       — Я скорректирую твой индивидуальный план и сообщу учителям. Но мы ведь с тобой можем отслеживать, когда мозг начинает перегреваться. Помнишь карточки?       Алекс помнит. Сейчас — да. Только когда сидит здесь с ней и всё понимает. Но за пределами её кабинета эмоции всё равно летят быстрее головы. А карточки эти сраные валяются в шкафчике с прошлого года.       — Зелёная — «могу потерпеть». Красная — «нужно выйти сейчас».       — Молодец, — кивает мисс Харпер. — Почему не воспользовался?       — Забыл. — Алекс не уверен, честно он говорит или врёт. Ему, в целом, похуй.       — В следующий раз держи при себе, ладно?       Алекс буркает «ладно», суёт руки в карманы джинсов, хмурится; вытянутая на полу нога трясётся.       — Можно идти? — спрашивает почти умоляюще и встаёт.       — Подожди немного, — останавливает мисс Харпер. — В следующий раз, если почувствуешь, что «сносит» — приходи ко мне, понял? Не разговаривать — просто сидеть в тишине. Хорошо?       — Хорошо. — Алекс поджимает губы и комкает изнанку карманов. — Спасибо. Теперь можно идти?..       Харпер улыбается.       — Стакан воды — и свободен.       Алекс закатывает глаза, но воду у неё всё-таки берёт.       И она добавляет, прежде чем он уходит:       — И вот ещё что, Алекс: ты не плохой ученик. Просто немного по-другому устроен. Мы будем продолжать с этим работать.       Он не отвечает, просто выходит со вздохом.       Когда дверь за ним закрывается, она начинает печатать — сначала отчёт в его портфолио, а потом — письмо родителям.       Внутри странная горечь, смешанная с радостью. Спокойным Алекса она видит нечасто.       А Эшли и Бриана в течение дня обнаружат у себя в почте следующее:       Тема: Инцидент в классе       От: мисс Харпер, школьный психолог       Кому: Эшли и Бриане Севилл       Добрый день, мистер и миссис Севилл.       Сегодня на уроке литературы у Алекса произошёл эпизод, связанный с трудностями саморегуляции. По словам учителя, он почувствовал сильное напряжение и покинул класс без разрешения, после чего между ним и одноклассником возник конфликт.       После разговора с Алексом мы пришли к выводу, что новая дозировка препарата могла усилить чувствительность к внешним раздражителям. Я предложила несколько стратегий для стабилизации состояния — короткие сенсорные перерывы, возможность временно выйти при перегрузке, а также обозначение сигналом, если ему требуется поддержка. Рекомендую обсудить с лечащим врачом текущую дозу и, при необходимости, скорректировать её.       Мы продолжим наблюдение в течение ближайших недель. Если вы захотите встретиться лично, я с радостью назначу время.       С уважением,       Алия Харпер       Школьный психолог       Старшая школа Лос-Анджелес

***

      Внутри у Алекса дрожь — не от скорости, не от адреналина. Сегодня он даже не гонит.       Просто боится опоздать. Отвлекается от дороги раз в две минуты, проверяет время и совсем не заботится о том, что может по неосторожности влететь в ДТП. Успокаивается только на парковке перед супермаркетом; проверяет телефон финальный раз, чтобы точно убедиться, что приехал вовремя. Не просто вовремя — ещё и заранее. Впервые за всё время, наверное.       В животе что-то противно ворочается, стучит и подпрыгивает. Он пытается задавить тревогу — встряхивает кисти, сжимает-разжимает пальцы на руле. Вес байка всё это время удерживает на одной ноге — ещё не слез, ещё не готов. Джинса натянута — прямо как его нервы. Он невесело усмехается этому сравнению и сползает с Хонды нехотя и только потому, что мышцы затекли. Ставит подножку, прячет ключ в передний карман — через две секунды касается его снова с мыслями «я точно положил?».       Запрокидывает голову, смотрит в тёмное небо. Смена сегодня вечерняя.       В подсобке холодный свет и запах картона. Раздражает рецепторы, но он держится. Натягивает форменную футболку перед узким заляпанным зеркалом. Замечает, как светятся рёбра, пока поправляет её на себе. Ему кажется, что снова начал худеть, но не уверен — весов в квартире нет.       На дешёвом бейджике — «Алекс С.». Имя знакомое, но ему как будто не принадлежит.              Алекс клятвенно заверяет себя, что будет стараться. Но в голове шум после школы — разговор с мисс Харпер, инцидент в классе, Кейт с её молчаливым присутствием. Мозг у него выжжен, но он делает вид, что не замечает. Сегодня он будет работать. Изо всех сил.       Даже если их нет.       И он правда работает — изучает график, берёт задачи. Расставляет консервы даже чересчур аккуратно. Проверяет расходники на кассе. Таскает коробки, работает с переоценкой. Старается быть внимательным, считает шаги, как будто если считать — не развалишься. И менеджер вроде благосклонен, вроде всё ещё в него верит.       Но дрожь внутри никуда не девается.       — Алекс, ты ок? — спрашивает Карен. Ей девятнадцать, она уже в колледже и подрабатывает здесь не так давно, но как будто всегда видит больше, чем Алекс хочет, чтобы кто-то видел. — У тебя руки дрожат.       Алекс сжимает сканер. Слишком крепко.       — Ок.       Говорит — и сам пытается в это поверить.       Безуспешно.       В теле всё горит. В течение следующего часа он забывает закрыть холодильник, потому что отвлекается на поставку. Касса жуёт чек, на ней очередь, кто-то возмущается:       — Молодой человек, побыстрее можно?       Алекс перезагружает аппарат, пробивает. Медленно. Потому что если быстро — он просто собьётся.       — Да, щас, секунду.       Дышит часто, в горле спазм — от ужаса, от усталости, от истощения.       Но он всё ещё старается.       — Алекс, уже нет времени на твои «секунды». Люди ждут, — раздражается Пайпер и подходит. Грубыми движениями делает всё за него, рассчитывает женщину, орёт: — Следующий!       А потом наклоняется:       — Расторопнее надо быть, парень.       Алекс роняет сканер, тот бьётся о плитку, беспомощно мигает лазером и ломается.       — Я пытаюсь, ясно?!       Пайпер даже не повышает на него голос. Смотрит хмуро, устало. Молча показывает на дверь подсобки.       Алекс вылетает с кассы — лицо горит, пульс в жилке на шее гремит слишком громко, глаза жжёт. Не от слёз — от злости.       Дверь захлопывается, он срывает с себя футболку и просто швыряет на грязный пол. Смотрит в то же зеркало, узкое и всё в следах от пальцев: глаза дикие, тёмные и пылают. Взъерошен, красный по шею — дальше кожа бледная. Видит, как работают мышцы, когда кулаки сжимаются сами по себе. Хочет заорать — крик застревает в горле. Потом вдруг прорывается.       — Ненавижу себя. Ненавижу!       По зеркалу — трещина. По кулаку — кровь.       Пайпер входит в подсобку, заглядывает в уборную. Алекс там — не закрылся, стоит у раковины с закатанным рукавом худи, держит руку под холодной водой, шипит.       — Слушай, если не вывозишь — я найду другого.       Он говорит тихо. Не раздражается. Не орёт.       Лучше бы, блядь, орал.       Алекс не отвечает, только выключает воду и встряхивает руку. Что-то во всём этом кажется ему знакомым.       Когда он выходит из магазина, вокруг темнота, только фонари трещат где-то высоко. Рана ноет, тело ноет, мозг ноет.       Он подходит к байку; его на части разрывает импульс — сесть, завести, помчаться. Забыться. Прямо сейчас.       Мысли в голове бегают как заведённые, но он вдруг замечает — цепь слетела. Приседает, осматривает, трогает. Стаскивает рюкзак, открывает бардачок, копается — ремкомплект ищет. Находит. Мысли бегать перестают — руки заняты и это постепенно выравнивает нервную систему. Пальцы в смазке, дышит бензином, но не психует — просто чинит. Молча.       Впервые за день мозг остывает. Лететь ему уже не хочется.       Вытирает руки, натягивает перчатки, морщится — свежая рана противно соприкасается с материалом. Садится, заводит. Мотор не вопит — урчит ровно. Алекс просто слушает. Проваливается в этот звук.       А потом сваливает. Всё же. От проблем, от себя. И домой ему не хочется. Ему вообще нихуя не хочется. Но он едет.       Хонда — он почти как Кейт. Молчит, не осуждает. Держит.

***

      Возвращаться в квартиру не хочется. Почему-то сегодня — не хочется.       Там слишком пусто. Слишком темно. Слишком… слишком.       Алекс рулит одной рукой. Другой пишет отцу:       От: Алекс, 10:58       Я приеду       От: Алекс, 10:59       Просто поспать       От: Алекс, 10:59       Если усну ваще       Убирает телефон в карман худи, опускает визор — опять забыл, а теперь глаза слезятся и их режет от встречного ветра.       Он видит дом вдалеке — окна светятся. Родители ещё не спят. Как будто нарочно. Как будто всегда наготове.       Впрочем… не как будто.       Он останавливается у отцовского гаража через пять минут. На дисплее телефона висит уведомление.       От: Папа, 11:02       Понял       От: Папа, 11:03       Дверь открыта       Глушит двигатель — тот щёлкает остывающим железом, пахнет выхлопом.       Алекс обходит мотоцикл кругом, осматривает. Убеждается: всё ок, цел.       Вынимает ключ из зажигания, суёт в задний карман джинсов. И поворачивает ручку входной двери.       Мать встречает на пороге — уже встревоженная.       — Что случилось?       Алекс скидывает кеды, бросает рюкзак в угол.       — Да всё нормально, я просто…       Бриана берёт его руки в свои — ей от одного взгляда больно.       — Алекс…       Он отдёргивает ладони, прижимает к груди.       — Мам. Всё нормально.       Бриана не отвечает — просто берёт за плечо и уводит в ванную.       — Эш, принеси аптечку, — просит мужа. Голос отражается от стен эхом. — Пожалуйста.       Отец появляется в дверях почти мгновенно. Уже с аптечкой. Спринтер, сука.       — Я сам, блядь! — орёт Алекс, когда мать обрабатывает его раны на костяшках.       — Сам ты их уже разбил, теперь дай матери помочь, — говорит Эшли, подавая Бриане бинты. В голосе у него сквозит усталость.       Алекс кусает губу в кровь.       — Вот только нотации мне читать щас не надо. Сам не в восторге нихуя. Просто не получается по-другому, вот и всё. Всё!       Бриана убирает обратно перекись и бинты.       — Никто и не собирался. Пойдём. — Она кивает ему на диван в гостиной.       Он стонет, но идёт.       — Что сегодня в школе произошло? — мать спрашивает мягко — осуждения он не слышит. — Нам пришло письмо от мисс Харпер. Расскажи?       Алекс залезает на диван с ногами, подтягивает к себе колени.       — Ничего не произошло. Просто… таблетки.       — Что «таблетки»? — непонимающе хмурится Эшли.       — Ну… не мог терпеть. Больно на новой дозе. Вот. — Он прячет лицо и ненавидит, что начинает краснеть. Смущается почему-то. — Вышел без разрешения, а потом… потом пиздец.       Бриана вздыхает, подсаживается к нему, гладит по колену.       — Позвонить врачу? — спрашивает.       Алекс отмахивается:       — Забей, мам. Пофиг.       — Это не «пофиг», сын. — Эшли складывает руки на груди. — Это твоё здоровье.       — По-фиг. — Алекс упирается. Отводит взгляд в стену — как будто от этого станет легче.       — Мы отправили ответ, — сообщает Бриана как бы между делом. — Попросили выпускать тебя, если надо.       Алекс поднимает глаза. Там усталость, непонимание, злость — всё сразу.       — Я не ребёнок, окей?!       — Ты не ребёнок, но тело пока подводит, — спокойно говорит отец. — Это мера поддержки, понимаешь?       — Я в курсе! — Алекс вдруг вскакивает. — Просто… блядь! Ну почему я не могу быть нормальным, почему вечно какая-то херня!..       Бриана встаёт, подходит. Он уже выше неё, но ей это не мешает — она просто укладывает ладонь ему на грудь. Твёрдо, так, чтобы он чувствовал вес.       — Ты не обязан быть «нормальным». Дыши.       Бинты раздражают кожу. Раны пульсируют. Мозг под напряжением — искрит и уже не справляется. Глаза у Алекса краснеют.       Он ненавидит то, как они держат. И любят, блядь, всё равно. Какой-то невыносимой, нечеловеческой любовью.       Эшли молча кивает Бриане так, чтобы сын не заметил. И она уходит с ним в комнату.       Алекс лежит в своей кровати. Мать не трогает — просто сидит в изголовье.       — Попробуй спать, ладно? Ты ведь для этого приехал, если я всё правильно поняла.       Алекс смотрит в потолок.       — Мам, я не могу.       — Спать?       — Нет. Вообще ничего не могу.       Бриана молчит. Гладит макушку. Потом шепчет:       — Поспи, а завтра проверим ещё раз. Вдруг можешь?       Она знает, что он не приехал бы просто так. Эшли тоже знает. Они оба знают. Оба чувствуют, как он распадается. И не могут не собирать его заново.       Алекс сначала ворочается. Шмыгает носом. Трясёт ногой и всё никак не успокаивается.       В конце концов сам не замечает, как утыкается лбом ей в колени. И проваливается в сон — резко, как будто кто-то рванул рубильник.       Бриана не уверена, что это: истощение или всемогущая материнская любовь. Она просто тихо радуется, что он наконец засыпает. И, возможно, впервые за недели это случается не под утро.