В твоём тихом омуте

Шорохи. Шаги. Тишина. Снова шаги. И только глухой отдалённый стук заставил наконец Фёдора открыть глаза и устремить полусонный взгляд в потолок. Сон прошёл уже около часа назад, но до конца проснуться и встать почему-то всё никак не хотелось. Приподнявшись на локте, он неторопливо обвёл взглядом свою комнату. Тихо, спокойно, всё стоит на своих местах, значит, звук этот был точно не отсюда. Под дверью напротив кровати тянулась бледная полоска света, время от времени прерываемая мелькающей тёмной тенью. Наверное, Дазай там уже проснулся и теперь ходил туда-сюда, мешая ему спать. Хотя, по правде говоря, проснулся он сам уже достаточно давно. Откинув одеяло, Достоевский присел на край кровати, потирая уставшие, болевшие ещё с прошлой ночи, проведённой за экраном ноутбука, глаза. Под веками неприятно жгло, а сами глаза каждую секунду норовили закрыться, будто прося его прилечь и поспать ещё хотя бы час. Наверное, и вправду стоило бы прекращать сидеть за ноутбуком по ночам, отдавая положенное время сну, ведь от таких недосыпов скоро и с ума сойти будет можно. А ещё, кажется, слегка пахло чем-то горелым… Горелым? Распахнув снова закрывшиеся сами собой глаза, Фёдор осмотрелся, не замечая, по крайней мере, в своей комнате ничего, что могло бы создавать такой запах. Что-то за пределами комнаты? Выйдя в коридор, он огляделся: всё как и прежде, даже ни намёка на огонь или что-то подобное. Только дверь в соседнюю комнату Дазая была открыта настежь, и, как ожидалось, самого детектива в ней не оказалось. Это он что-то такое вытворяет? В проёме кухонной двери в противоположном конце коридора на секунду показалась тень, после чего Фёдор незамедлительно отправился туда. Остановившись в дверях, он осмотрел комнату, внутренне вмиг успокоившись: ничего не горело. Дазай, повернувшись к нему спиной, что-то энергично оттирал у плиты, иногда отступая на шаг вправо, чтобы сполоснуть тряпку в металлической раковине. Спустя пару секунд Дазай краем глаза заметил стоящего неподалёку Достоевского, сразу поворачиваясь к нему и расплываясь в улыбке. — О, доброе утро! Не думал, что ты так рано проснёшься, — прикрыв собой плиту, он облокотился руками о столешницу. — Ага, доброе… — со вздохом передразнил шатена Фёдор, проходя пару шагов и присаживаясь за стол. — Ты что тут спалить сегодня решил? Дазая тут же разразил звонкий смех, заставляя Достоевского с недопониманием и даже некоторым удивлением взглянуть на него. — Да я тут хотел завтрак приготовить, ведь, как помнишь, проиграл в наших догонялках вчера я, а поэтому теперь есть готовлю тоже я, но тут газовая плита — не такая, как у меня была всегда в квартире, электрическая, и я… немного сил не рассчитал, — проведя ещё пару раз влажной тряпкой по решётке плиты, он постирал её и отнёс в ванную, затем приходя обратно и садясь напротив брюнета. — Ты вообще что-нибудь будешь есть? — Нет, спасибо, уже как-то перехотелось, — поднявшись, Достоевский подошёл к кухонному столу, сразу же чуть морщась. — Так гарью теперь пахнет, дышать просто невозможно, — прикрыв одной рукой нос, другой он открыл небольшую дверь шкафа над столешницей, находя там последний пакетик чая. Последний… что ж, с кофе на чай перейти так и не удастся, придётся снова травить себя кофе из-за отсутствия чего-либо другого. А потом вновь страдать бессонницей. Заварив чай себе и Дазаю, прожигающий и умоляющий взгляд которого чувствовался даже спиной, ведь готовить тот уже, видимо, боялся, чтобы не спалить случаем всю кухню, а Фёдора что-то приготовить ещё нужно было упросить, но что-нибудь съесть или хотя бы попить всё же хотелось, он присел за стол, задумчиво сделав глоток горячего напитка и устремив взгляд в тёмную бездну кружки. В комнате до сих пор ощущался этот терпкий запах утреннего неудавшегося завтрака, отчего по непривычке порой даже кружилась голова. Вот и доброе утро. Напротив сидящий шатен громко и настойчиво отхлебнул тоже немного, явно стараясь обратить зачем-то внимание на себя. И правда: как только взгляд Достоевского неторопливо переместился с кружки на него, лицо детектива сразу озарилось улыбкой. — Что делать будешь, когда чай допьёшь? — неожиданно для брюнета спросил тот, время от времени от нечего делать постукивая еле слышно пальцами о стол, будто стараясь произвести какую-то мелодию. — А как давно тебе о таком интересно узнавать? — ответил вопросом на вопрос Фёдор, заинтересованно смотря на собеседника. Но ответ он и так прекрасно знал: всегда было интересно. Всегда, хоть он и слишком редко, можно сказать, даже никогда не спрашивал его об этом напрямую. Будь то хоть его многоходовые планы, хоть простые планы на день — узнавать тому было интересно всё, до некоторого из чего он предпочитал добираться сам. Ответа от него, как и ожидалось не последовало — лишь еле заметная усмешка в подтверждение его мыслям. — Ну, ты как хочешь, а я на пару часов хочу выйти отсюда наружу, чтобы не дышать гарью, которой, по твоей милости, пропитано теперь всё логово, даже моя комната. И только попробуй пойти со мной; ты этому виной — ты и будешь от этого здесь страдать. Один. А у меня уже голова от этого кружится. В несколько небольших глотков неторопливо опустошив до конца кружку, Достоевский поднялся и, помыв её, для начала зашёл к себе в комнату. Он не знал, сколько пробудет снаружи, ведь, кажется, терпким запахом горелого и вправду было пропитано всё вплоть до его комнаты, находящейся в другом конце логова, считая от кухни, на которой и произошёл этот утренний инцидент. Ноутбук взять с собой бы, наверное, совсем не помешало, но вот зарядное устройство от него никуда, к сожалению, было б не подключить, ведь там — заброшенное давно здание, и никакого электричества снаружи нет, а заряд может кончиться, и при этом довольно быстро. Придётся идти просто так. Проходя мимо кухни, через открытую дверь он заметил краем глаза всё ещё сидящего за столом Дазая, с того момента как он ушёл, кажется, не сдвинувшегося с места ни на сантиметр. Ну и пусть там сидит, наконец можно будет подышать свежим воздухом одному и ни на кого не отвлекаться, не делить тишину с кем-то, кто её постоянно нарушает, даже не спрашивая на то согласие. Хоть он и пробыл среди того горелого запаха всего около получаса, но тот уже успел настолько приесться и показаться привычным, что обычный уличный воздух казался чересчур свежим и холодным, заставляя в первые несколько минут вдыхать его так, будто только несколько мгновений назад он начал поступать в лёгкие после долгой его задержки, облагораживая кислородом и отрезвляя наконец рассудок. Как там Дазай, что он делает, надышится ли он чем-то из остатков дыма — Фёдору, по правде говоря, было на это всё равно, но отчего-то в голову постоянно проскальзывали мысли об этом. Противные мысли, которые он пытался каждый раз отмахнуть от себя мотком головы или простым коротким монологом, уверяющим самого себя не думать об этом, но безуспешно. — А тут и правда свежее, чем в логове, — рядом послышался знакомый голос, отдаваясь в конце уже ставшей привычной усмешкой. Достоевский на это лишь вздохнул: одному тишиной и свежестью воздуха насладиться не получится. — Тебе так не кажется? На это Фёдор лишь промолчал, скрещивая руки на груди и переводя взгляд в небо, надеясь лишь, что по его жестам тот поймёт, что он делает не так. — Не хочешь прогуляться? — кажется, либо делая вид, либо правда не понимая намёков со стороны брюнета о том, что он хочет побыть один, Дазай встал рядом, пряча руки за спину и с улыбкой терпеливо дожидаясь ответа. — Так хотя бы время с большей пользой проведём, пока там у нас проветривается. — Мне вполне хватило и вчерашней прогулки, — безучастно ответил Фёдор, чуть обнимая себя руками из-за прохладного ветра, внезапно появившегося даже несмотря на выглянувшее наконец за несколько дней из-за туч солнце. — А ты так и норовишь кому-нибудь попасться? — Да нет, просто хочется потратить данное нам время с пользой, чтобы проводить больше времени за чем-то совместным и хотя бы пытаться выполнить то условие, которое мы с тобой выбрали. На последних его словах Достоевский прикрыл глаза, выдыхая тихо прохладный воздух. Каждодневное напоминание об этом, об их выборе и о том, что они вынуждены проводить время друг с другом, начинало слегка раздражать и начинать мысли по поводу этого появляться чаще. Конечно, об этом наоборот стоило бы чаще думать и в действительности предпринимать попытки выполнить условие, но, даже несмотря на их выбор, который чёрт знает зачем они сделали, следовать тому, что помогло бы им избавиться от насланной на них способности, совершенно не было желания. А выполнить условие как-то хотелось, и, желательно, без жертв. — Ох, у тебя же свои планы, прости, забыл, — голос детектива вывел его из раздумий, чему, наверное, впервые Фёдор был действительно благодарен. Но вот насчёт своего плана он зря сказал ему тогда, ведь теперь Дазай будет думать, что его там действительно нет. А такое мнение о нём может помешать и так с большим трудом установленной связи между ними и тонкой нити какого-никакого доверия, что и так уже норовило треснуть со дня на день. План был, Достоевский не отрицал, но и Дазай там, на самом деле, присутствовал тоже. — Тогда пойду погуляю один. Достоевский лишь тихо фыркнул на это, не переведя даже взгляда на уходящего неспешно куда-то Осаму. Он уходит? Отлично, будет наконец побольше времени остаться одному и побыть со своими мыслями наедине, не отвлекаясь… Он уходит? А если его поймают? А он ведь вполне мог бы попасться кому-нибудь, и это, хоть Фёдор и пробыл рядом с Дазаем не слишком много времени, чтобы так судить, он мог сказать точно. Повернув голову в сторону уходящего, Достоевский сжал губы. Если пойдёт с ним, то, возможно, сможет предостеречь его от кого-то, кто мог бы его схватить, хотя в некоторой степени он был уверен, что тот сможет сбежать, но слишком на это не надеялся; если не пойдёт, то… Дазай может попасться, а если попадётся, то они не смогут проводить время вместе, а если не смогут, условие не будет выполнено… Вздохнув и запустив руки в карманы, Фёдор отправился вслед за ним. Но что Дазай подумает? Что он всё же решил не вредничать и пойти с ним? Что он снова купился на его мелкие уловки, и Дазай снова знает, что будет так, как хочет он? Знает, что выбора в пользу Достоевского снова нет, и придётся делать всё, что захочет он, ведь отговорить Дазая он не сможет, и поэтому ему придётся из-за своих же предостережений пойти за ним. Провести с ним время, чего тот и добивается, даже особо не прилагая к этому усилий. Солнце постепенно скрылось за небольшими серыми тучами, чему, честно говоря, Фёдор был не слишком рад: нужно было посмотреть погоду перед тем как выходить. Но кто же знал, что он будет не просто стоять около их логова, в любой момент готовый зайти внутрь, а пойдёт снова куда-то с этим самоубийцей, который чёрт знает куда вообще направляется? И он не знал. И готов был повернуть обратно, но, может, только из-за предостережений своих не сделал этого. Спустя несколько минут он почти поравнялся с детективом, но остался идти позади, стараясь не попадаться под его взгляд. Не хотелось, чтобы он думал, что Фёдор повинился его планам, не хотелось вызывать у него это чувство гордости, за которым, может быть, он гнался не в последнюю очередь, за эти его не хитроумные, но такие планы, которым не мог не последовать даже сам Достоевский. Прошло уже около двадцати минут, но Дазай не обернулся ни разу, чтобы посмотреть, пошёл ли за ним Фёдор всё-таки или нет. Достоевский же, стараясь идти как можно тише и незаметнее, шёл позади и, спрятав руки в карманы, иногда оглядывался внимательно и даже чуть тревожно по сторонам, надеясь не увидеть никого и ничего, что могло бы помешать их некой прогулке. Уже несколько раз они умудрились попасться, и кому только не попадались; сначала хоть и было немного боязно, но, скорее, больше даже интересно и весело, как тогда, в их первую прогулку под дождём, хоть он и остался тогда более серьёзным в отличие от Дазая. Потом, хоть всё и обошлось довольно гладко, но при встрече с Ацуши могло бы пойти что-нибудь не так, и он бы увидел их вдвоём, вместе, и что бы тогда он подумал? Что бы сказал агентству? Трудно представить, какие ещё бо́льшие проблемы принесла бы их встреча с этим парнем… — А какие цветы тебе нравятся? — от неожиданного вопроса Достоевский вздрогнул, моментально поднимая взгляд с асфальта, который чёрт знает как там оказался, тогда как он постоянно был начеку и каждую минуту смотрел по сторонам, и взгляд падал на окружающие предметы, дома и тому подобное, но никак не на землю; Дазай продолжал всё так же медленно направляться вперёд, кажется, даже не обернувшись ни разу, отчего он мог бы увидеть и идущего за ним Фёдора. Всё-таки настолько был уверен, что он пошёл. Вот же падла какая. Но мысли эти быстро ушли, сменяясь под стать заданному вопросу. От долгожданного отсутствия раздумий по поводу их положения, его планов, вероятностей неблагоприятных исходов их прогулок и всего подобного, что только не лезло в голову в эти минуты, стало как-то… легче. Их уже привычный, хоть и нечастый на подобные темы разговор немного успокаивал, заставляя увлечься им и покинуть голову те мысли, которые, как ни хотелось выкинуть из головы, всё равно лезли и невольно даже как-то, намеренно обдумывались сами и вынуждали рассуждать о них независимо от того, было ли на то желание или нет. И такой вопрос, лёгкий и даже до некоторой подозрительности простой, всё же действительно помогал хотя бы немного расслабиться и просто честно, легко ответить, не думая слишком о его последствиях и не строя теории и догадки о том, где бы и как мог быть применим ответ на него. — Вообще к цветам отношусь как-то равнодушно, но, думаю, больше симпатизируют розы, и желательно, чтобы не яркие, — через несколько секунд ответил Фёдор, теперь уже зная точно, что «скрываться» от детектива нет смысла, и вышел с ним на одну линию, продолжая неспеша идти уже просто рядом. — А тебе? — Честно — не знаю. Цветы я видел и вижу нечасто, мне их никто никогда даже не дарил, так что и по поводу моих любимых я ещё не определился, — на лице его снова расцвела улыбка, а сам он спрятал руки в карманы, по-видимому, тоже пытаясь немного согреть ладони от неожиданно прохладного ветра. — А тебе когда-нибудь дарили цветы? — Если честно, то нет. Но я в таких подарках и не нуждаюсь, — легко как-то ответил Достоевский, но спрашивать об этом же у Дазая почему-то не стал. Снова между ними повисло молчание. Почему-то именно сегодня, сейчас и здесь становилось тревожно от тишины, от любой мысли о том, чем может снова обернуться их вылазка из логова. У них оставалось не так много времени, всего месяц с лишним, и было бы слишком обидно, и то это даже не то слово, если они так и не смогли бы довести дело до конца и попались бы кому-нибудь уже не в шутку. Хотя они ничего особенного не делали для выполнения условия, но и терять те результаты, которыми они обладали сейчас, как-то не хотелось. А хотя были ли вообще у них какие-то результаты? Уже пару раз Фёдор хотел было сказать, что пора возвращаться, но не смог даже открыть рот, чтобы сказать что-то подобное. Дазай безмятежно шёл рядом, похоже, совсем не задумываясь над этим всем, его голова была заполнена какими-то другими, не такими пессимистичными мыслями. Хотя кто знает, о чём он на самом деле думал, ведь с его лица практически не сходила улыбка, которая вполне могла быть очередной простой маской, уже до того похожей на правду, что разобрать поистине творившееся за ней становилось трудно. Даже для Достоевского… — Дост-кун, я тебя спасу! Со стороны внезапно раздался громкий голос, даже показавшийся Фёдору каким-то знакомым. Секундой позже его сильным ударом сбили на землю, а в ноге тут же отдало колкой тянущей болью. — Дост-кун, всё хорошо? Где ты пропадал? Я весь испереживался! Что этот из агентства делает тут с тобой? Он тебя в заложниках держит?! Половина его ноги пропала в знакомом жёлтом небольшом портале — способности Гоголя. Вот чёрт… Он их увидел. Всё-таки не надо было соглашаться идти с ним. Подняв взгляд перед собой, он увидел Николая и Дазая, которого блондин держал за руку и обеспокоенно смотрел в лицо, ожидая ответа на вопросы. Дазай же опустил взгляд на сидящего на асфальте рядом Достоевского, кажется, смотря на него ничуть не менее удивлённо и растерянно, чем он сам. Теперь они не смогли бы сбежать, ведь половина его ноги находилась в портале, и двигаться куда-то он не мог. Конечно, Дазай вполне мог бы аннулировать его способность, но даже если они и постараются убежать, тот сможет переместить их с помощью своей шинели обратно. От кого от кого, а вот от Гоголя убежать не так-то просто… — Гоголь, отпусти его, он… нам не враг, — Дазай поднял взгляд на блондина, стараясь сделать выражение лица как можно строже. По виду он Достоевский, и Гоголю не должно было составить труда выполнить его просьбу. Если, конечно, он не станет засыпать его новыми расспросами. Николай кинул взгляд на Достоевского, а затем вернул его к Дазаю, сменив с вопросительного на озадаченный. Но раз уж так сказал ему Фёдор, значит, действительно нужно сделать так, а почему это правильно, может, он объяснит ему позже. Запустив руку в плащ, Гоголь освободил Достоевского и отошёл чуть в сторону, продолжив с удивлением хлопать ресницами и наблюдать за поднимающимся Фёдором. Встав и отряхнувшись, Достоевский внезапно ударил Гоголя по лицу, отчего глаза его распахнулись в удивлении и недопонимании ещё шире. Конечно, наверняка был в недоумении от того, что кто-то якобы из агентства позволяет себе его бить. — И что мы делать будем? — спросил шёпотом Достоевский, поворачиваясь к Дазаю и подходя чуть ближе, чтобы Гоголь не услышал их разговор. — Сбежать мы не сможем, мы не настолько быстро бегаем, чтобы успеть до того, как он вернёт нас обратно при помощи своей способности. А вернуть он может хотя бы тебя, поскольку воспринимает за меня, а меня ищут. Дазай отвёл взгляд в сторону, по видимому, стараясь как можно быстрее придумать что-то, что можно было бы сделать. Правда, единственным наилучшим вариантом был бы снова побег, но в этому случае он, к сожалению, уже не получится. — Расскажем ему обо всём? — внезапно предложил Дазай, встречаясь с ним взглядом и тут же улыбаясь. Он ещё улыбается? И как ему такое в голову только пришло? Мало ли что и кому Гоголь сможет сказать по поводу этого, ему совершенно нельзя доверять, тем более такое. Брови его приподнялись в удивлении. — А что? Мы больше ничего не сможем сделать. Разве что убить его, чтобы не сболтнул никому ничего лишнего. Достоевский переместил взгляд на Гоголя, стоящего позади Дазая и явно пытающегося подслушать их. Недолго подумав, он еле заметно кивнул, после чего Дазай одним движением обернулся назад и скрестил руки на груди, внимательно смотря на Гоголя. — Если мы тебе кое о чём расскажем, ты никому не скажешь потом? Николай удивлённо похлопал ресницами пару раз, явно обдумывая, к чему был этот вопрос и о чём это таком они хотели бы ему рассказать. — Представим, что это означало «да», — так и не дождавшись от ещё более озадаченного Гоголя ответа, Достоевский решил тоже принять в этом разговоре участие. Конечно, рассказывать Николаю о таком и правда было не слишком хорошей идеей, ведь никто не знал, сумеет он сохранить это в тайне или же расскажет кому-то как только придёт в своё логово. Хотя… какая ему будет выгода от того, что кто-то об этом узнает? Наверное, это был пока один из тех нерешённых вопросов, которые можно было бы отнести в плюс к этой затее. — В Йокогаме появился один человек, эспер, и его способность позволяет ему обменять двух человек внешностями. И от этого можно избавиться, то есть поменяться с человеком своим обликом обратно, но для этого есть два условия: люди, испытавшие на себе эту способность, должны либо полюбить друг друга, либо один из них должен другого убить, и на всё это им даётся около трёх месяцев. И… — взгляд его на пару мгновений метнулся к Дазаю, цепляясь за его чуть заметную улыбку — то, что ему как раз было нужно, чтобы понять, что об этом и правда стоит рассказать. Никогда он настолько не переживал, как сейчас, а на удивление спокойное выражение лица детектива слегка… успокаивало? Да и всяком случае, даже если тот кому-то об этом расскажет, то их никто не найдёт. Скорее всего… — И под эту способность… попали мы. Приоткрытые в удивлении губы блондина вмиг сомкнулись, а глаза распахнулись шире. Конечно, он наверняка не поверит ни одному слову, ведь мало ли что они могут ему понаплести. — Если не веришь, можешь опробовать на себе способность Дазая, — Достоевский указал взглядом на рядом стоящего детектива, но Гоголь, как и ожидалось, сразу же замахал руками и отступил пару шагов назад, растерянно переводя взгляд с одного на другого. — Нет-нет-нет, я не хочу! Я и так вам верю! — но испуг в его глазах говорил о совсем обратном. Верить было нельзя ни Достоевскому, ни Дазаю — тем более второму, ведь Гоголь видел его от силы два раза в жизни, да и к тому же тот работал в агентстве, а значит, был и не последним врагом Небожителей. И поскольку, судя по внешности, говорил ему это Дазай, его словам совсем не верилось. — Ладно, можешь тогда опробовать мою способность. Посмотрим, аннулирует она твою или убьёт тебя, — сказал Фёдор, подходя на шаг к блондину, отчего тот немного отпрыгнул в сторону. Честно, неверие Николая уже начинало слегка надоедать, ведь обмана в планы Достоевского сейчас и вправду не входило. К тому же, убивать Гоголя ему было бы ни к чему. — Хорошо-хорошо, я попробую! — подойдя аккуратно к Дазаю, к которому, по правде говоря, подходить было страшно из-за похожести сейчас на Фёдора, он активировал способность шинели и позволил дотронуться до себя. Конечно, если они говорили ему правду, то это должен был быть не Достоевский, а значит, бояться на самом деле было нечего. Активированный портал вдруг потух и пропал совсем: способность его была аннулирована. Лицо Гоголя вмиг засияло улыбкой, а сам он подскочил на месте от радости и, возможно, от собственных же догадок. — Так вот почему ты так изменился тогда! Вот почему ты пропал, Дост-кун! — глаза Коли сияли, а сам он прокрутился на месте ещё пару раз, пока вдруг не остановился. Выражение его лица вновь сменилось на растерянное, не оставляя и следа от недавней довольной улыбки. — А… а что делать-то?.. На секунду Достоевский растерялся и сам, взглянув на Дазая, но потом вспомнил, о чём они ещё не рассказали. — Мы забыли сказать… в общем, мы выбрали из тех условий одно и сейчас стараемся… — Вы что, выбрали друг друга полюбить?! — неожиданно и слишком быстро догадавшись до ответа, Николай снова улыбнулся, замечая небольшое замешательство на лице брюнета. Но и то совсем скоро исчезло и сменилось на безразличие, будто эта догадка его совершенно ничем не удивила. — Ну да… как-то так, — пожал плечами Фёдор. Наверное, всё, чего сейчас хотелось, так это вернуться уже быстрее обратно в логово и не отвечать на эти достающие вопросы. Зачем… Зачем он вообще пошёл с ним? Мог бы остаться у их убежища и ждать, пока Дазай вернётся. А теперь нужно выкручиваться тут, как только можно. Ещё и взгляд этот детектива сбоку… чувствуется, просто чувствуется, как прожигает дыру в нём и насмешливо осматривает, наблюдая за тем, как и что он отвечает. — И как у вас всё проходит? Уже есть прогресс? «Я тебя убью когда-нибудь, честно», — пронеслось в голове, после чего Фёдор сжал губы и прикрыл глаза, стараясь придумать как можно скорее что-то, более похожее на правду, и что-то, что уже наконец удовлетворит все расспросы, чтобы вопросов к нему больше не было. — Не знаю, мы стараемся. Но мы решили, что если в последний наш день мы будем уверены, что ничего не получится, то… — Мы устроим дуэль! — подхватил его Дазай, наконец решив помочь с ответом. Хотя бы тут можно было сказать ему спасибо, что он не промолчал. — Вот как… — Гоголь внимательно осмотрел их обоих, затем переходя отчего-то на полушёпот. — Дост-кун, можно тебя на минутку? Оглянувшись на секунду в сторону Дазая и затем переведя взгляд обратно к Гоголю, он подошёл к нему, пряча руки в карманы. — Ты уверен, что можно ему доверять? Почему ты доверяешь ему? — всего лишь два вопроса, но уже успели поставить Фёдора в тупик. — Я думаю, ты ведь знаешь, что он может просто использовать ваше это положение? Он может использовать ту информацию, которую получил из нашего логова, в котором он, между прочим, был целую неделю! Он же может нас сдать. Ты уверен, что ему стоит доверять?.. Зачем вы выбрали этот вариант? Ведь другой был бы лучше… Взгляд их переместился на пару секунд на Дазая в стороне, который оглядывал небо и что-то еле слышно напевал. Повернувшись обратно, Достоевский выдал лишь краткое: — Я не знаю, Гоголь. Я не знаю. Брови Николая приподнялись лишь в немом удивлении, губы слегка приоткрылись, но задать какой-либо вопрос он так и не осмелился. Не знает? Что значит он не знает? Это, честно, удивляло больше всего. Даже больше их совершенно непонятного выбора. Опустив взгляд вниз, Достоевский отступил от блондина и подошёл к Дазаю, который, увидя его, сразу прекратил петь и повернулся к нему. — Я хочу домой, — чуть слышно проговорил Фёдор, но тот его всё равно услышал, расплываясь в улыбке. — А о чём вы говорили? — заинтересованно спросил Дазай, заводя руки за спину и внимательно смотря на собеседника. — Неважно. Я устал, пошли, — махнув рукой, он направился обратно к их логову, не дав больше ничего сказать или спросить. Дазаю не осталось ничего, кроме как безмолвно отправиться вслед за ним, стараясь больше не беспокоить. — Я… попробую что-нибудь придумать и помочь вам! — сзади послышался громкий голос блондина, а после и звук пропавшего портала. И тишина. Наконец-то.

***

Блёкло-серые тучи полностью уже заполонили небо, явно указывая снова на ненастную погоду. Хорошо, что с их прогулкой они не задержались, ведь, по-видимому, совсем скоро мог бы пойти дождь, чего, конечно, совсем сейчас не хотелось. В голову всё ещё прокрадывались мысли о том, что спросил его Гоголь тогда. Вроде их разговор продлился меньше минуты, но эти его слова так засели в голове, что даже не хотели оттуда выходить. Почему стоит доверять Дазаю? Почему он ему доверяет? С чего это он заслужил такое? Конечно, он вполне мог доверять ему, потому что даже если тот и расскажет что-то об их организации агентству, то им не составит особого труда перебраться в другое, никем не знаемое место. В этом тогда вся информация была бы бессильна, и найти их, исходя из неё, вряд ли получилось бы. Наверное, была и ещё одна причина, но уже точно менее подходящая в качестве ответа на эти вопросы. Нет, даже не то чтобы менее — не подходящая вообще. Одно, одно лишь предложение никак не складывалось воедино, а если даже и почти получалось, Достоевский сразу же ломал его и отметал, не желая принимать его полностью. Обрывки эти время от времени крутились в мыслях, пытаясь хоть как-то уверить собрать их и всего лишь поверить в результат, но он уничтожался безвозвратно тут же. Не хотелось. Просто не хотелось принимать его и тем более верить. Кончики пальцев мёрзли даже будучи в карманах, из-за чего приходилось сжимать ладони в кулаки, чтобы согреть их получше. Конечно, как всегда, как только они выходят, сразу же погода меняется, конечно, не в лучшую сторону. Почему бы не показаться наконец солнцу? Может, и эти надоедливые мысли бы растворились вместе с холодом где-то под тёплыми лучами, может, можно было бы подумать о чём-то другом, а не мучить голову тем, чем не хотелось от слова совсем. Казалось, вообще с самого первого дня их вынужденной встречи было что-то не так. С самого же первого дня они почему-то решили не идти по лёгкому пути, а выбрали другой, непонятный, может, даже им самим. Конечно, на этом могло сказаться и неполное понимание всей ситуации, ведь всё-таки такое происходило с ними лишь в первый раз, и принять правильное решение было трудно. Но для них… для них, да хотя бы для него разве может быть трудным выбор решения? Если это для него нетрудно, то почему он не выбрал сразу то, о чём бы не пожалел потом? Хотя жалеет ли он сейчас?.. Громкий хлопок небрежно закрытой двери вернул Достоевского на землю, вынуждая в ту же секунду бегло оглянуться по сторонам. Тёмные стены, зеркало, железная дверь… они уже пришли? Как быстро, он даже и не заметил. Запаха гари с утра уже, к счастью, не ощущалось совсем, а значит, можно было пообитать тут ещё какое-то время, не выходя наружу, пока что-нибудь снова не случилось бы. — Чем займёмся? — негромко спросил Дазай, аккуратно вешая на плащ на вешалку и заинтересованно наблюдая за то же самое делающим Достоевским. — Могу предложить поиграть в шахматы, — почти не задумываясь ответил Фёдор, в то время как Дазай расплылся в улыбке, радуясь хотя бы тому, что Достоевский не промолчал и просто не ушёл опять к себе. — Отличная идея! А у нас есть шахматная доска? Очнувшись снова от очередных каких-то мыслей и переведя взгляд на Дазая, Фёдор приподнял брови. — А она нам разве нужна? Дазай щёлкнул пальцами, понимая сразу, к чему тот клонит, и улыбнулся ещё шире. — Тогда я схожу сделаю нам чай, а ты пока… — У нас чай закончился, — Достоевский спокойно указал ему взглядом на дверь гостиной. — Иди, включи там свет, приготовься, я сейчас приду. После этого брюнет ушёл на кухню, а Дазай послушно отправился в гостиную. Тёплый свет торшера освещал лишь небольшую часть комнаты, и поэтому Дазай решил выбрать им место на диване, ведь, к тому же, играть в шахматы там было бы вполне удобно. Присев, он облокотился о спинку и оглядел комнату. В основном он бывал только в своей комнате или на кухне, а эту комнату ему приходилось посещать довольно редко, но, может, стоило бы тут проводить побольше времени. К примеру, за теми же простыми разговорами с Достоевским, тут вполне уютно и удобно для этого. Вскоре в комнату вошёл и Достоевский, держа в руках пару небольших стеклянных стаканов, наполненных наполовину тёмной жидкостью. — Это отрава? — усмехнувшись, спросил Дазай, надеясь этой «шуткой» хоть как-то разрядить обстановку и вызвать хоть что-то на как всегда безэмоциональном лице напротив. — Конечно, прятал её специально для тебя, а тут ведь и пригодилась, — будто это даже была и не шутка, ответил Достоевский, отдавая один стакан сидящему на диване Дазаю, а затем присел рядом сам. — Что, правда? — склонив голову набок, Осаму заинтересованно посмотрел на него, может, где-то в глубине души даже надеясь, что это была и вправду не шутка. Мало ли что можно услышать с его стороны. — Нет, — состроив разочарованное выражение лица, он чуть потряс стаканом, наблюдая за болтающейся внутри жидкостью. — Это обычный виски. Чая у нас нет, а кофе на ночь я пить не хочу, потому что хочу наконец-то нормально уснуть. А это я нашёл где-то пару дней назад, когда ночью зашёл за кофе, и сейчас как раз вспомнил об этом. Разочарованно вздохнув, Дазай отпил немного, сразу же отмечая про себя, что, кажется, этот намного лучше всех тех, которые он пробовал когда-либо в жизни. Алкоголь растёкся приятным жжением внутри, согревая. — Мм, а подаришь мне этот виски? Что-то он очень вкусный, я тоже такой хочу. — Обойдёшься, — цокнул Фёдор, переводя взгляд на свой стакан, но так ничего и не пробуя. — Ты какими ходить будешь? — Чёрными. — Хорошо. Тогда я начинаю… — Ой, стой, — в голову Дазая внезапно пришла одна мысль. Просто так играть в шахматы было бы довольно скучно, хотя, может, с Фёдором это было бы и не совсем так. Но что, если добавить к игре какое-нибудь условие? Так ведь будет намного веселее и интереснее. — Что насчёт поиграть на желание? Кто выиграет, тот загадывает что-нибудь. Поразмыслив над этим пару секунд, Достоевский лишь молча согласно кивнул, чему Дазай был снова рад. Наконец ему понравилась хоть какая-то его идея, и хорошо, что понравилась. Можно будет кое-что провернуть… — Отлично, тогда начинай! Отставив налитый виски чуть в сторону, Достоевский сосредоточился. Кажется, и в этом предложении, и даже в выражении лица Дазая сейчас было что-то подозрительное. Придумал опять что-то? Опять какой-то мелкий план, на который он снова повёлся? Что ж, если даже у него и есть какая-то задумка, то Достоевский её уже разгадал. — E2-e4. Начать можно было с вполне себе лёгкого хода, ведь если он правильно угадал замыслы Осаму, то такой ход будет правильным. — E7-e5. Дазай же ответил, почти не задумываясь, отпивая ещё немного виски и с лёгкой улыбкой наблюдая за сосредоточенным Достоевским. Может, для него это была лишь игра, но для Фёдора это было что-то вроде состязания, притом что у них ведь было и условие для победителя. Кто хотел бы проиграть? Кто-кто, но вот Достоевский точно бы не хотел. И он уже примерно мог догадываться, кто выйдет победителем из их маленькой игры. — D1-h5. Что ж, ради этого стоило бы выдвинуть королеву. Но вот Дазай даже с первого, не в последнюю очередь трудного в партии хода ни разу не сосредоточился по-настоящему. Он не придумывал тактики, не вырабатывал планы, не предсказывал будущие ходы, как он делал это в принципе всегда; он даже не пытался — и понятно почему. С самого первого его хода Достоевский уже это понял. Но неужели же Дазай настолько любопытный? — B8-c6. О, он знал этот ход. Подняв взгляд со своего стакана, нетронутого ещё ни разу, на сидящего напротив Дазая, он слегка нахмурился. Может, хоть так он понял бы, что его задумка не осталась незамеченной и нераскрытой, и к тому же вызывает отнюдь не хорошие впечатления. Он что, ради этого соглашался на игру с ним? Что ж, помимо королевы придётся выдвинуть и слона, нападая уже на другую пешку. — F1-c4. Да. Именно так. Ход Осаму должен был решить победителя окончательно. Но… серьёзно? Согласиться повестись на такую лёгкую тактику? И всё ради чего? Конечно, цель его уже была вполне понятна, но… можно же было вывести их игру на более продолжительный, интересный уровень, а не играть как будто с десятилетним каким-то ребёнком. Скучно ведь так. Абсолютно никакого веселья и разнообразия. — G8-f6. Конечно. Прогнать королеву конём было бы хорошо, даже правильно, но вот делать вид, что он и вправду не заметил возможность того мата, который Фёдор сможет поставить ему в один лишь следующий его ход, игнорируя выдвинутого коня, что якобы пытался прогнать его королеву, слишком глупо и неинтересно. Отпив как ни в чём не бывало ещё чуть виски, Дазай поднял выжидающий взгляд на оппонента. Только сейчас он заметил, что тот совсем не притронулся к своему стакану, даже ни разу не поднёс его к губам, чтобы что-то отпить, но потом передумать и отставить его. Вдруг виски и вправду был отравленный? А что ж, это было бы очень славно, особенно в такой ситуации. Тогда он был бы не против поиграть в шахматы в последний раз, но тогда жаль, что игра не получилась более долгой и интересной. — H5-f7. Шах и мат, — разочарованно вздохнув, он взглянул на Дазая, отставляя виски на диван. — Ты это что сейчас, серьёзно? Проиграть в четыре хода ради того, чтобы узнать, что я такого могу загадать в качестве желания? Я понимаю твой интерес, но можно было сделать игру хотя бы более долгой. Я разочарован. Дазай же на это лишь улыбнулся. Он был уверен, что его замысел разоблачат сразу же, ведь это, честно, было бы понятно абсолютно каждому. Но и что же поделать, если интерес взял верх и вынудил на такое? Конечно, и ему самому было жаль, что игра не слишком затянулась, но и узнать, что же такого может загадать Фёдор, раз ему дали такой шанс, хотелось бы не менее более долгой партии в шахматы с ним. Поднявшись и поставив не выпитый виски на стол неподалёку, Достоевский вышел из комнаты, через несколько секунд возвращаясь обратно, но уже с чем-то непонятным в руках. Все попытки Дазая разглядеть этот предмет были обречены на провал, но и ответ на этот вопрос не заставил себя долго ждать. Подойдя к граммофону, стоящему около дивана в углу, он поставил пластинку, которую как раз принёс из другой комнаты, и устроил на неё иглу, заведя аккуратно ручку, после чего в комнате раздалась негромкая, с едва замечаемыми помехами, музыка*. Как в старых фильмах, снятых на плёнку, с еле слышными прерываниями и не совсем внятным голосом, но такая уютная и будто даже знакомая. Не заметив, как уже слишком заслушался, Дазай не заметил и появившегося перед ним Фёдора, который одну руку вежливо завёл за спину, а вторую в приглашающем жесте протянул чуть вперёд. — Не желаешь ли составить мне компанию? — склонив чуть голову набок, Достоевский лишь спокойно смотрел ему в глаза, ожидая ответа. Приподняв в немом вопросе бровь, Дазай даже растерянно пробежал взглядом из стороны в сторону, будто ожидая увидеть кого-то другого, кому Фёдор предлагал… потанцевать? И это было тем его желанием, ради которого стоило проиграть? Кажется, в раздумьях прошло уже минут десять, но всего лишь через пару мгновений Дазай утвердительно покачал головой, отставляя виски ко второму стакану, и, вложив аккуратно ладонь в протянутую напротив, поднялся и вышел на середину комнаты вместе с Фёдором. — Только я не умею… — полушёпотом проговорил Дазай, надеясь, что сквозь музыку, хотя и не очень громкую, его было слышно. — От тебя этого и не потребуется, мы просто… что-нибудь придумаем на ходу. Я и сам в таком не очень силён, по правде говоря. На его лице лишь промелькнула еле заметная улыбка, после чего он аккуратно положил ладонь на талию Осаму, сразу поднимая на него вопросительный взгляд. Не против ли он? О, что ж, наверное, совсем нет. Устроив ладонь на плече Фёдора, Дазай отступил шаг в сторону, после чего за ним последовал и Достоевский. Честно, танцевать он и вправду не умел, ему лишь приходилось несколько раз видеть, как это делают другие, но самому делать что-то подобное ему ещё не удавалось. Но, наверное, раз тот в этом тоже не силён, то слишком стараться и придумывать какие-то движения не было особого смысла. И почему желанием Фёдора оказалось именно это? Честно, Дазай ожидал чего угодно, но никак не этого. Он ожидал каких-то вопросов, указов, предложений, но других, никак не настолько лёгких и странных, как это. Серьёзно, просто станцевать? Может, Дазай слишком уж перестарался с тем, чтобы разгадать мысли Фёдора, но никаких ухищрённых замыслов в этом почему-то совсем не находилось. Неужели он просто так решил предложить такое? Вряд ли Дазай в это поверил бы, ведь абсолютно каждое действие и слово Достоевского должно было нести какой-то смысл — хоть скрытый, хоть нет. Через тонкую ткань рубашки ощущалось тепло ладони, лежащей аккуратно на талии даже совсем легко, будто тот боялся принести самую малую боль или сломать его, словно фарфоровую вазу. Взгляд постоянно бегал из стороны в сторону, опущенный вниз, но никак не хотел подниматься, чтобы случаем не встретиться со взглядом карих глаз напротив. Негромкие шаги, шорохи ног по полу переводили ненужные мысли на себя, позволяя окунуться в размышления и, пусть это и не несло за собой особого смысла, придумывать какие-то движения, чтобы слишком не думать о том, с кем ему приходится сейчас выполнять их. Совсем рядом, где-то в непривычно доступной близости, слышалось негромкое дыхание, с каждым новым движением сбивающееся и после приходящее в спокойствие снова. Взгляд глаз напротив ощущался сейчас особенно отчётливо, будь он на лице, руках, талии — где только угодно, но проверить, правда ли это, не хотелось совершенно. Не хотелось встречаться с этими коньячного цвета его глазами, знакомыми и в то же время совсем недоступными, чужими, просто не хотелось. Мысли пытались отвлечься и на музыку, расходящуюся по всей комнате и заполняющую её полностью; заполняющую так, что иногда даже могло проскользнуть ощущение, что и она вместе с мыслями находится где-то внутри, в голове, где в то же время было отчего-то легко и даже пусто, несмотря на наплывающие постоянно мысли. Может, весь выпитый виски мог оказать на это своё влияние, ведь, кажется, крепости в нём было для этого вполне достаточно. Мысли путались в словах, предложениях, строках, пытаясь разобраться в музыке и её смысле, хотя его могло там и не быть вовсе. Но, насколько знания позволяли, можно было узнать в ней что-то знакомое. Знакомое до того, что каждое слово в буквальном смысле могло описать их ситуацию, жизнь на данный момент и, возможно, мысли. Но насчёт последнего Дазай ещё не был уверен точно, но если даже мысли и не его, то, вероятно, Достоевского. Как жаль, что и вправду узнать каждый его замысел он не мог, даже несмотря на невероятную их похожесть. Могло бы показаться, что музыка длилась многим дольше, чем оказалось на самом деле. Кажется, прошло уже минут десять, если не целых двадцать, но на самом же деле прошло всего около жалких трёх. Постепенно музыка начала стихать, и движения их становились с каждым разом всё медленнее и плавнее, пока не превратились лишь в лёгкие, еле заметные покачивания. Ладонь Дазая почему-то всё ещё оставалась лежать неподвижно на плече Фёдора, в то время как Достоевский также не предпринимал даже попыток убрать скорее руки от него и отойти. Вскоре музыка пропала и вовсе, оставляя на несколько мгновений еле уловимое эхо в виде негромких помех из-за неожиданного после долгой паузы использования граммофона. В комнате стало совсем тихо. Никаких посторонних звуков за пределами комнаты, ничего, что могло бы нарушить такую тишину. Разве что негромкое дыхание Фёдора рядом, прерывистое, которое он то и дело пытался сделать ещё тише, поскольку, вероятно, слышал его и сам. Прошла уже минута. Сказать что-либо, а тем более и высказать предложение наконец разойтись, почему-то совершенно не получалось. Или не хотелось. Слова останавливались и задерживались даже не в горле, а где-то в груди, глубоко, без надежды на какой-либо вырвавшийся внезапно звук, за который можно было бы уцепиться и продолжить говорить что-то дальше, чтобы не оставаться в таком неловком и странном в некоторой степени положении. «Чем-то даже похоже на то, когда мы гуляли с ним под ливнем», — подумал Дазай, едва заметно ухмыляясь собственной пришедшей мысли и сразу теряясь в воспоминаниях о том дне. И правда, их ситуация сейчас чем-то очень напоминала тот день, но вот первым Фёдор уже вряд ли отошёл бы, поскольку тогда к этому вынудила злоба на него, а сейчас… он сам пригласил его, и поэтому ничто его не могло натолкнуть на то, чтобы наконец отойти. Ощущение чужой ладони проявлялось с каждой минутой на талии всё отчётливее, даже порой могло показаться, что она и вовсе давила с каждым разом всё сильнее, хотя на самом деле оставалась в одном положении. Каждый контур, изгиб, каждая линия тонких его пальцев чувствовалась настолько отчётливо, что в мыслях уже невольно начинали появляться образы того, в каком положении они стоят, как это выглядит со стороны… Но прогнать эти мысли почему-то совсем не получалось. Достоевский же пытался перемещать взгляд по комнате, не вдаваясь особо в те мысли, что, в свою очередь, посещали и Дазая. Недопитый виски на столе неподалёку, диван, на котором они сидели буквально минут пять назад и играли в шахматы, хоть игра эта и не получилась такой, какой представлял себе Фёдор — он пытался уцепиться за что угодно, лишь бы не за стоящего рядом детектива. Но взгляд всё равно падал на тёмную макушку прямо здесь, перед ним, на лежащую на плече его руку Дазая; внимание фокусировалось на чуть слышном его дыхании, которое тот пытался усмирить так же, как и он. Мысли не переходили ни на какие предметы вокруг, ни на что больше, кроме как на стоящего рядом Осаму. При каждом взгляде на него сердце колотилось, билось, будто отчаянная птица в запертой клетке, и он лишь надеялся, что Дазай этого не услышит и не поймёт, что происходит у него внутри на самом деле, а будет полагаться лишь на безэмоциональное выражение его лица, как это и происходило обычно. Счёт в голове уже давно сбился, а часов, к сожалению, в комнате не было, но Дазай мог сказать с уверенностью, что с конца их танца прошло не менее минут восьми. По меркам времени вроде и не слишком много, но по ощущениям — чуть ли не полжизни. — Может… пора заканчивать? — разрезав наконец тишину, чуть слышно произнёс Осаму, поднимая взгляд с пола на лицо напротив. О, он знал, что на самом деле в нём сейчас осыпалось всё, словно карточный домик дуновением ветра, коим и оказались его слова. Но на его лице не промелькнуло ни единой эмоции, ни радости, ни раздражения, ни горести, ни растерянности — всё осталось так, словно ему действительно было на это всё равно. — Да, пора… Что-то я задумался, — убрав быстро и в некоторой степени даже грубо руки, Достоевский подошёл к столу и, взяв с него свой стакан, оглянулся на секунду на стоящего всё ещё посередине комнаты Дазая и поспешил выйти. Он остался один. Наверное, это было, с одной стороны, даже хорошо, но с другой… С другой стороны, хотелось что-то такое повторить хотя бы ещё раз, несмотря, конечно, на то, что сначала такая задумка ему показалась довольно странной. Но он же не знал, что именно выйдет из этого и что будет происходить на самом деле. Хотя, может, это и был просто лишь танец, просто исполнение желания в силу того, что в их партии Фёдор оказался победителем. Может, всё это произошло лишь из-за того, что никогда раньше он такого не делал. К тому же, с кем-то таким.