В твоём тихом омуте

Тёплый свет торшера отражался тусклыми бликами на стеклянном, уже опустевшем до конца стакане, слегка покачивающемся из стороны в сторону в ладони Дазая под еле слышное задумчивое мычание. С того самого момента, когда Фёдор оставил его в комнате одного, прошло уже, наверное, около двух часов, но уходить почему-то до сих пор не хотелось. Будто всё то тепло, та атмосфера, те чувства всё ещё оставались где-то рядом, невидимыми нитями удерживая с собой и не позволяя ступить ни шагу прочь. Лёгкие, еле ощутимые касания чужой ладони порой отдавались эфемерным эхом где-то на талии, расползаясь невидимо-быстро по всему телу мелкой дрожью и заставляя тут же неосознанно дотрагиваться хотя бы кончиком пальцев до тех мест в попытке удержать угасающее постепенно тепло, оставить его как можно дольше, но и оно пропадало так же внезапно и быстро, как сменяли в голове каждую минуту друг друга совершенно разные мысли. В памяти внезапно всплыл и тот разговор, который ему удалось подслушать от Фёдора с Николаем. Конечно, тогда, чтобы тот не подумал, что он всё слышал, пришлось спросить для отвода внимания про содержание их разговора, хотя и настоящей необходимости в этом совсем не было. Но… ответ Достоевского тогда, несомненно, поразил не только Гоголя. Фёдор действительно ему доверяет, так ещё и не знает, почему? Или же просто не хочет об этом говорить?.. Конечно, о причинах его нежелания можно было лишь догадываться, но и догадкам этим большой гарантии давать было сомнительно. Но, чёрт возьми, он ожидал от него тогда всё что угодно, но никак не это. По правде говоря, с каждым днём Фёдор удивлял его только всё больше и больше. Постепенно мысли начинали уходить на второй план и совсем растворяться где-то в отдалённых уголках сознания, едва уже сплетаясь в осознанные предложения. Голова тяжелела, а перед глазами стал будто невзрачный туман, оставляя комнату тонуть во всё более бледных очертаниях. Несомненно, весь выпитый алкоголь уже сказывал на организм своё влияние, путая и без того сонный разум в сладостной дымке и оставляя полностью на поводу у сна, так ещё и полумрак комнаты заставлял с каждой минутой всё более расслабляться. Хотелось отдохнуть наконец после столького произошедшего. Наверняка даже сам Фёдор там уже спал: как-то слишком всё было тихо. Конечно, нельзя было исключать и вариант лишь очередного его времяпрепровождения за техникой, во время чего ненароком даже можно было и забыть о том, что где-то рядом с ним, в одном логове, и вправду находится его враг. Всё же стоило пойти отдохнуть.

***

Тишина. Единственное, что встретило Дазая утром, стоило только открыть глаза, это тишина. Кажется, никаких звуков совершенно не наблюдалось ни на кухне, ни в какой-либо другой комнате логова. Неужели Фёдор даже чаю попить не вышел сегодня? После всего произошедшего в предыдущий день не хотелось делать сейчас ничего. Банальная ли усталость от как никогда насыщенного событиями дня, мысли ли, постоянно и, как назло, в самый неподходящий и непредвиденный момент крутящиеся в голове — Дазай не знал. Но сколько бы он не пролежал в кровати, ни единого даже шороха за дверью он так и не услышал. Вероятно, Фёдор после вчерашнего совсем не хотел куда-либо выходить, даже просто из своей комнаты. Хотя готовка в любом случае висела на нём, так что присутствие Достоевского было совсем необязательно. Выйдя из своей комнаты, Дазай неспеша направился в сторону кухни, чуть замедляясь около двери достоевской комнаты. Прислонившись к ней ухом, он попытался вслушаться, надеясь услышать хоть какой-нибудь звук, но всё было абсолютно тихо. Будто бы он там спал. Что ж, это было бы даже хорошо, хотя и тихо сидеть за ноутбуком он тоже вполне бы мог. Но ладно, он сделает сейчас для них что-нибудь поесть, а потом уже можно будет и зайти к Достоевскому. Благо, на этот раз готовка прошла вполне удачно, если не брать в счёт чайник, который чуть не вылетел из его рук, пока он наливал кипяток в коробку с лапшой. Когда всё было уже готово, Дазай расставил еду на столе и пошёл к комнате Достоевского. — Войти можно? — постучав в дверь и даже не дождавшись ответа, Дазай зашёл и сразу бегло осмотрелся по сторонам. Конечно, его догадки всё же подтвердились, и Достоевский совершенно не спал. В самой комнате царила полнейшая темнота, а брюнет сидел на кровати перед ноутбуком, отбрасывающим на его лицо бледный свет. Фёдор ни на секунду не обернулся к пришедшему, продолжая что-то активно печатать на клавиатуре. Дазай включил в комнате свет, отчего Фёдор поморщился. — Я… приготовил поесть. Вероятно, ты ещё со вчера голоден, ведь мы ничего не ели, и поэтому… В общем, всё готово, иди завтракать. Дазай уже хотел было развернуться и выйти из комнаты, направившись на кухню, ведь со стороны Достоевского послышалось тихое «угу», как за спиной вдруг раздался какой-то странный глухой звук. Дазай вмиг обернулся. Фёдор сидел на полу, ухватившись за голову одной рукой, а другой опираясь на пол. Дазай быстро подбежал к нему, осматривая и прокручивая сразу в голове десятки вариантов того, что с ним могло случиться. — Ты чего? — присев на корточки, спросил Осаму, обеспокоенно осматривая Достоевского. Глаза того были прикрыты, а сам он довольно часто дышал. — Ничего… нормально всё, — проговорил Фёдор, попытавшись встать снова, но покачнулся и присел на край кровати. Дазай аккуратно приложил к его лбу тыльную сторону ладони, в удивлении приподнимая бровь. — У тебя лоб горячий, — с необычайной серьёзностью произнёс Дазай, отстраняя ладонь от брюнета. — В этом логове есть градусник? — Зачем он тебе? Всё со мной нормально, просто душно стало, — Достоевский пытался отговориться, ведь, честно, не хотелось, чтобы его кто-то лечил, тем самым видя его в таком слабом состоянии. Или уж кто-кто, но не Дазай точно. — Я говорю, у тебя лоб горячий, и может быть температура, — настаивал на своём детектив. — Или я сейчас сам искать пойду… — Должен быть где-то в гостиной. Возможно, в тумбе, — Достоевский устроился на кровати получше, чтобы в случае очередного обморока не упасть на пол. Дазай мигом вышел из комнаты и направился в гостиную, ища в тумбе градусник. Благо, он там действительно находился, и через несколько мгновений Дазай возвратился обратно. — Держи, поставь себе, — он отдал нужную вещь Достоевскому, вставая рядом и пристально наблюдая за тем, чтобы тот всё сделал правильно. Хотя… с чего такая озабоченность? Заболел бы, не лечился, потом, возможно, летальный исход — и всё пошло бы как нельзя лучше. Но нет. Спустя несколько минут Фёдор отдал градусник обратно Дазаю, который, в свою очередь, сразу же отметил про себя, что он ещё более горячий, нежели лоб Достоевского. При виде цифры, на которую указал поднявшийся уровень столбика ртути, Дазай в ещё большем удивлении приподнял брови, переводя взгляд на сидящего напротив Достоевского. — Вот тебе и «всё нормально», — встряхнув градусник, Дазай положил его на небольшую тумбу у кровати Фёдора. — У тебя 38,6. Ты когда так заболеть успел? Вопрос, несомненно, очень хороший, и тревожил не только Дазая. Возможно, он мог простудиться ещё вчера, когда они вышли в очередную холодную погоду на улицу. Но странно, что даже при том ливне он не заболел. Он как знал, что не стоило вчера ходить с Дазаем куда-либо. И Гоголю показались, всё рассказали, и он заболел. Всё просто идеально. Достоевский пожал плечами, хотя ответ, возможно, он уже знал, да и не только он. Дазай вздохнул, оглядываясь по сторонам. — В этом логове лекарства какие-то есть? Фёдор снова пожал плечами, заглядывая в тумбу около своей кровати и затем говоря проверить их в комнате шатена, на кухне и в гостиной. Когда Дазай обошёл все комнаты, он ничего не нашёл и вернулся обратно к Достоевскому. — И что тогда делать? — задал, скорее, риторический вопрос Осаму, смотря задумчивым взглядом в одну точку на стене. И в следующее мгновение он словно ожил, широко улыбаясь. Снова что-то придумал? О, он, кажется, уже знает, что он придумал. Но нет, только не… — Давай я схожу по-быстрому в аптеку? — конечно, что и стоило ожидать от него. Достоевский закатил глаза, в некоторой степени даже удивляясь тому, что смог так быстро догадаться до его очередной задумки. Хотя, кажется, он уже к этому успел привыкнуть. — Ты опять? — слегка даже раздражённо вздохнул Достоевский, облокачиваясь спиной о приподнятую подушку. — Тебе всё мало? — Ну, я же не просто так иду, а… лекарства покупать, — Дазай пожал плечами. В этой недолгой паузе он явно думал о том, что как таковой причины у него на самом деле не было. Ведь с чего бы ему рисковать собой и идти куда-то, если можно было просто проигнорировать его начавшуюся болезнь? Но он знал, что он всё прекрасно понимает. Можно было бы задать вопрос, зачем ему это, но ведь тогда тот мог и вправду просто уйти к себе, не став предпринимать ни одной попытки для его лечения, а не болеть-то всё же хотелось. И никто кроме него это сделать не мог. Достоевский прикрыл глаза, обдумывая, можно ли отпустить его снова. Конечно, он не слишком-то доверял ему, ведь тот мог попасться кому угодно. И тогда условие не сможет быть выполненным ни в одном его проявлении: ни в убийстве, ни во влюблённости тем более. А лекарств у них всё же и правда не было. Перед глазами потемнело снова, и Фёдор вздохнул, чуть потряся головой и переведя взгляд на Дазая. — Ладно… иди, — нахмурившись, он посмотрел в ноутбук, закрывая его и отставляя в сторону. — Но чтобы недолго. Дазай быстро кивнул, вскакивая с кровати и покидая комнату, будто боясь, что в любую секунду тот может передумать и не пустить его. Хотя кто его держит? Он хочет — он идёт. Но причины его боязни попасться тот всё же и сам понимал, Достоевский это знал точно. Во всяком случае, если Дазай задержится хотя бы на какое-то время, Достоевский знал, как его проверить.

***

На всякий случай стоило взять с собой ещё и пистолет. Конечно, выходить на улицу Дазай не хотел, по правде говоря, но с хоть каким-то оружием его даже небольшая тревога по этому поводу сразу же отпадала, меняясь на абсолютное спокойствие. Хотя что-то неясно тревожное в этом спокойствии всё ещё оставалось. С того времени как он встал, Дазай даже не смотрел на время, но, похоже, проснулся он сегодня достаточно рано. Лучи восходящего солнца только трогали макушки домов, обличая их в яркое золото; ветер с не до конца ушедшей ночи был достаточно прохладным, хотя, вероятно, со временем он ещё прогреется. Дазай натянул шапку-ушанку получше, чтобы ветер не слишком морозил уже слегка покрасневшие от утренней прохлады уши. На улицах было тихо и пустынно, ведь практически весь город ещё спал в такое время. В течение нескольких прошлых прогулок Дазай уже заприметил пару аптек, одна из которых находилась ближе всего к их логову. Конечно, её он посетит первой, если в это время она уже открыта. Дойдя по памяти до нужного здания, он оказался у входа с надписью аптеки, и, к счастью, на стеклянной двери внутри висела табличка «открыто», а внутри уже виднелась продавщица, что-то разбирающая на полках. Отлично. В пару шагов миновав шесть ступенек, Дазай открыл дверь и зашёл внутрь. Здесь было намного теплее, нежели на улице. Колокольчик над дверью оповестил о новом клиенте, и взгляд продавщицы сразу же обратился к нему. Она улыбнулась. — Здравствуйте, мне… — Дазай оглядел пару полок, сразу примечая нужные лекарства. — Вот это, — он указал на две небольшие коробки с таблетками и ещё какой-то пузырёк. Добродушно улыбнувшись, продавщица взяла всё нужное и отдала ему, принимая из его рук деньги. Поспешно взяв купленные лекарства, Дазай положил их в небольшой пакет, который взял с собой. Краем глаза он заметил, что улыбка с лица продавщицы почему-то пропала, а когда поднял на неё взгляд, заметил сзади неё на стене висевший плакат — точно такой же, какой он видел тогда прикреплённым к столбу, но фотография уже была другая: на ней красовалось лицо Достоевского. Если считать сейчас, то его лицо. Что-то внутри него точно подсказывало, что стоило поторопиться. — Спасибо, до свидания, — проговорил быстро Осаму, беря пакет и выходя поспешно из аптеки, оглядываясь в ту же секунду по сторонам. Рядом никого не наблюдалось, и от этого стало немного легче. Стоило хотя бы переодеться, перед тем как идти… Отмахнув от себя плохие мысли, Дазай направился обратно в сторону их с Достоевским логова, не забывая время от времени осматриваться вокруг, чтобы ненароком не пропустить кого-нибудь, кто мог бы его поймать. Конечно, выходить на улицу и вправду было опасно, но сделать с этим он не мог ничего. Либо он не будет обращать внимание на начавшуюся болезнь Фёдора, либо… Либо что? Уже более знакомые за последнее время дома успокаивали всё больше, ведь до логова оставалось всего ничего, и это не могло не радовать. Построения становились реже, ниже, страшнее и безжизненнее чуть ли не с каждым шагом, и дом их логова должен был показаться уже с минуты на минуту. Но неясное чувство тревоги отчего-то всё равно окутывало с каждым шагом всё больше, как и встречались всё более знакомые дома… Глухой стук. На затылке вдруг чётко ощутилась пульсирующая боль, после чего Дазай упал вниз и уронил куда-то все купленные лекарства. Но сейчас вдруг стало уже не до них. Перед глазами в то же мгновение встала мутная пелена и всё расплылось, словно в воде. Резкая боль пронзила не только голову, но и, кажется, всё тело, расходясь неприятным колким ощущением. Шаги. В ушах начало звенеть, но даже это не мешало расслышать чьи-то голоса. Совсем рядом. Дазай ухватился за голову рукой в попытке хотя бы немного унять боль, но даже это не помогало. Невнятный стук сердца был слышен даже где-то в голове, пока её словно пронзали тысячей шипов. Вот это удар. Первая попытка поднять голову и оглядеться, чтобы увидеть кого-то рядом, чьё присутствие ощущалось слишком отчётливо, была пересечена нахлынувшей снова болью. Но на второй раз вышло поднять голову уже более удачно. И, кажется, вся боль ничуть не стоила увиденного. Бежевые, идеально выглаженные брюки напротив стоящего человека показались детективу на удивление знакомыми, и… спустя мгновение до него дошло осознание. Осознание того, что как раз этого человека он точно хотел бы видеть не в первую очередь, а тем более и в его текущей ситуации. И поднятый на секунду взгляд в его глаза лишь подтвердил догадки. Бежать, несомненно, хотелось, как хотелось одновременно и просто остаться на месте, ведь из-за этой тупой боли в голове он вряд ли бы мог даже просто встать, не поймав ещё одного головокружения. За этим человеком стояли ещё несколько, в которых, конечно же, он узнал много кого из агентства, как и стоящего прямо перед ним Куникиду. Доппо смотрел прямо на него, с едва скрываемым интересом разглядывая и пытаясь будто изучить. Что ж, он попался, и хотя бы немного ознакомиться с будущим арестантом и позднее, вероятно, заключённым поближе не помешало бы, Дазай с этим был согласен. — Вставай, прекращай валяться, — со всей своей серьёзностью, которой, кажется, он не видел от него даже тогда, когда тот ругал его за безделье, сказал Куникида, отходя немного в сторону, но тем не менее слишком внимательно следя, чтобы тот не сбежал. Дазая окружило ещё четыре человека, пересекая даже любые мысли его о побеге. Дазай послушно приподнялся, придерживаясь немного за голову, но та всё равно закружилась, и всё перед глазами поплыло снова. Слева от блондина стоял Кенджи — тот, похоже, и обеспечил ему эту головную боль. Но ничего, он совсем на него не злился, ведь это, как-никак, всего лишь его работа. Кто-то из небольшой толпы вышел и быстро обыскал его, вынимая из кармана пистолет, и оглядел бегло, отдав Куникиде. В голове по-прежнему стоял гул, а перед глазами плясали тёмные пятна, не давая более хорошо оглядеть присутствующих, но до этого, конечно же, никому не было дела, и через секунду снова послышался голос Доппо, приказывающий завести руки за голову и идти за ним. Дазай беспрекословно выполнил приказ, огляделся быстро по сторонам, но никаких путей для побега не было и, наверное, быть даже не могло. Слишком много было людей и слишком плотно они его окружили. Всё-таки не нужно было сегодня никуда идти… За углом одного из потрёпанных зданий стояла машина — точно такая же, которая едва не догнала их с Фёдором тогда. И на переднем сидении сидел тот самый работник из агентства, который, как только Дазая подвели ближе, вышел из транспорта и ответил на вопрос: «Это он?» молчаливым кивком головы. — Залезай, — отперев дверь у заднего пассажирского места, Куникида строгим взглядом обвёл Дазая ещё раз, наблюдая, как тот послушно и молча садится. Интересно, не вызвало ли у него хотя бы какое-нибудь подозрение его молчаливые исполнения всех его приказов? Как только Дазай послушно сел, на переднее сиденье сел Куникида, а рядом на заднем устроился ещё кто-то один, которого детектив никогда раньше не видел. Вероятно, для поимки его и Фёдора пригласили в агентство ещё кого-то, чтобы поиски шли более эффективно. Рядом сидящий молча и внимательно следил за ним — кажется, его пристроили тут следить за тем, чтобы никто не натворил ничего лишнего. Машина внезапно тронулась с места. За ними ещё было несколько полицейских машин, в которых, очевидно, сидели остальные из агентства, кто был с Куникидой. Пейзаж за окном менялся стремительно; мелькали деревья, дома, даже проснувшиеся в относительную рань люди; солнце уже освещало не только макушки домов, но даже и дороги. С каждой минутой, проведённой в машине среди детективов, сердце неосознанно сжималось, явно раздирая что-то внутри всё больше, больнее и больнее. Расстояние между ними и логовом, до которого, чёрт, оставалось всего ничего, давило сильнее, и с каждым потерянным метром это лишь усиливалось. В голове уже созрел один план. Ведь сейчас был самый подходящий момент: тут был кто-то из агентства, был кто-то, кто знал о тех проделках эспера, кто мог бы выслушать его, не посчитав его слова бредом. Сейчас он вполне мог бы рассказать хотя бы Доппо обо всём том, что с ним произошло. И достоверность его слов могли бы даже проверить, ведь это совсем нетрудно. Он мог бы выдать местоположение их логова, и Фёдора, находившегося там в очень подходящем слабом состоянии, могли бы убить, и внешность Дазая без проблем вернулась бы к нему. Делов-то. Но одни лишь мысли об этом исходе словно отравляли его, и в голове, которая, между прочим, уже не так сильно болела, шум нарастал снова. От этих мыслей становилось холодно. И холод этот был явно не физическим. Нет. Он не станет выдавать их логово, Фёдора, нет. Он всего лишь будет молчать, насколько это возможно, и не скажет ни слова. Даже если его убьют. Смерть будет хотя бы каким-то плюсом за сегодняшний день. Вскоре за окном показалось знакомое здание агентства. У входа стоял директор Фукудзава в сопровождении нескольких работников. Машина остановилась, и шум колёс снаружи утих, оставляя в салоне мёртвую тишину. И эту тишину совсем скоро прервал Куникида, оборачиваясь к нему, облокачиваясь о подголовник переднего своего сидения и серьёзным тоном спрашивая: — Где Дазай? Безусловно, от этого вопроса где-то глубоко внутри стало немного смешно. Никто ведь даже и не догадывался, что перед ними и сидел Дазай, у которого спрашивали про него же. Но почему-то слишком смешно даже от этого не было. Не на этот раз. Если раньше они с Фёдором всего лишь едва не попадались, то сейчас он один, и попался уже окончательно. Нужно было послушать Достоевского. Не нужно было идти. Но и не идти Осаму тоже не мог. На молчание Дазая Куникида лишь вздохнул, поправляя очки и внимательно оглядывая попавшегося. Придумывает, как бы так задать вопрос, чтобы получить свой желанный ответ? Что ж, в этом случае такое не выйдет, ведь какой вопрос он бы не задал, Дазай, даже если будет знать ответ на него — а он будет — просто промолчит. — Хорошо, задам другой вопрос… — Куникида слегка прокашлялся, обводя беглым взглядом машину и возвращаясь обратно к детективу. — Зачем тебе нужен Дазай? Молчать. Ни слова. Этот допрос слишком прост, и сохранять молчание тут очень легко. Хотя даже под пытками он не выдаст ничего. Выдержав недолгую паузу в секунд десять, Доппо раздражённо плюнул, разблокировав машину и выйдя наружу, после чего закрыл все двери снова. Сбоку незнакомый человек всё также продолжал пристально следить за ним, держа палец на кнопке рации, в любую секунду готовый нажать. Что ж, теперь можно было бы начать придумывать хоть какой-то план, чтобы сбежать отсюда…

***

С тех пор как Дазай ушёл, прошло уже около получаса. А может, и целый даже час — Достоевский за временем не следил. Еда на кухне осталась нетронутой, а сам Фёдор сидел у себя, смотря молча в одну точку на потолке. Совсем иногда он прерывал своё «занятие» тем, чтобы померить себе температуру снова — вдруг хотя бы чуть-чуть снизилась. А может, и повысилась. Следить за этим надо было. Становилось противно от одной только мысли, что его будет кто-то лечить. Он настолько беспомощный? Настолько слабый? Нет, никто не должен был видеть его таким, а тем более ещё и помогать. И как он только позволил открыть своё состояние Дазаю? И позволить ему помочь? Помощь… противное слово. Ему она без надобности. Он может и сам справиться со всеми своими проблемами, и ничья помощь ему не нужна. Или всё-таки нужна?.. Если даже это и так, то хотя бы для него он тогда опустит все свои недовольства. Прошло уже слишком много времени. Достоевский знал, что ближайшая аптека находится не так далеко от их логова, и за то время, что Дазай отсутствовал, от аптеки до них и обратно можно было бы пройти уже раз пять. Где же Дазай? Почему всё ещё не вернулся? Может, Фёдор… Нет, конечно, он совершенно за него не волновался, это был лишь простой интерес. И интерес этот достиг того, что каждую минуту Фёдор вслушивался в посторонние звуки, надеясь уже вот-вот услышать хлопок дверью и какой-нибудь дурацкий возглас детектива по типу: «Я всё купил и никому даже не попался! А ты говоришь…» Но всё было тихо. И тихо до странной подозрительности. Хотя он и не следил за временем с того момента как Дазай ушёл, но он мог сказать точно, что прошло не меньше часа. И такие мысли уже начинали порождать волнение. Ноутбук лежал в стороне на краю кровати, пока Фёдор, померив температуру ещё раз и убедившись, что она не поменялась ни на десятую градуса, отложил градусник и принял привычную за несколько часов позу. Смотрел задумчиво в потолок. Когда Дазай уходил, он сказал ему лежать, не делать резких движений и уж тем более не вставать, чтобы ненароком не заполучить очередной обморок или не повысить температуру. И он так и делал. И почему он вообще слушается этого детектива? Хотя… сказал он, если подумать, всё правильно, и нельзя было не согласиться. Час. Полтора. Что-то уже явно случилось, и Достоевский чувствовал это чуть ли не на физическом уровне. Не мог же Дазай просто настолько задержаться, потому что не знал, какие именно лекарства покупать. Что-то всё-таки случилось. И нужно было это проверить. Привстав неспеша, чтобы голова снова не закружилась, Достоевский подтянул к себе ноутбук, кладя его к себе на колени и открывая. Снёс все открытые окна, чтобы не мешали, и открыл неприметно находящееся внизу экрана приложение. Красная точка. Она пульсировала на экране, олицетворяя собой Дазая. Ещё намного раньше, когда они только заселялись в это логово, Фёдор зашил в свою шапку маячок, чтобы в случае чего у него был доступ к местоположению Осаму. Конечно же, стопроцентной гарантии того, что Дазай не снимет шапку, отчего и отследить его тогда будет нельзя, не было, но, насколько Фёдор знал, тому его шапка слишком нравилась, чтобы не носить её всегда и везде, насколько это было возможно. И это теперь очень даже пригодилось. Первые несколько секунд, пока всё ещё только погружалось, на экране была лишь красная мигающая точка, окружённая белым экраном. И хотя бы этому Достоевский был уже безмерно рад: сигнал был — значит, хотя бы маячок Дазай не нашёл и, к примеру, не раздавил. Спустя пару секунд карта окончательно прогрузилась, вынуждая едва заметную улыбку на лице Фёдора вмиг пропасть. Сердце будто остановилось, пока он осматривал быстро и внимательно карту, зажмуривая глаза и смотря в экран снова. Нет. Это ему не казалось. Мелкие надписи на карте, указывающие названия улиц, около которых находилось агентство, и сама надпись, гласящая его название, уже совершенно не радовали. И красная точка, мигающая недалеко от здания агентства, словно выжигала всё изнутри с каждой мыслью и предположением о том, что она могла там делать. Как она там могла оказаться. Как Достоевский мог допустить такой промах?.. Несомненно, Дазай находился около агентства, и это было ясно как нельзя лучше. Но… неужели он решил всё-таки сдать их? Вот так нагло воспользоваться шансом пойти одному, воспользоваться этим маленьким, но важным недочётом со стороны Фёдора? И как же он, как же сам Достоевский мог об этом даже мысли не допустить? Если бы он подумал об этом, то явно бы не отпустил его одного. Наверное, вот почему он всё-таки не доверял ему. Или доверял… Если и так, то, вероятно, он убил в нём теперь абсолютно всё доверие к себе, что было раньше. Но что теперь делать? Дазай сейчас непременно расскажет обо всём случившемся, объявит агентству местонахождение их логова, и Достоевского, воспользовавшись его слабым состоянием, просто убьют. Он вряд ли сможет что-то сделать против них, раз почти каждое движение приносит ему всё новые и новые обмороки. Несомненно, можно было уйти отсюда, пока не поздно, ведь пока Дазай будет сообщать им информацию и они будут ехать до логова, времени для побега будет вполне достаточно, даже при такой его слабости. Но… он хочет послушать. Хочет услышать, что Дазай будет говорить, хотя бы немного посмеяться над своим проигрышем. Явным проигрышем. Прослушка, отлично уживающаяся вместе с маячком в шапке, была тоже цела, и поэтому Достоевский включил звук, вслушиваясь. Всё было тихо. Они там шёпотом разговаривают? Или просто не слышно? Или Дазай раздавил прослушку? Хотя если раздавил её, то почему не тронул маячок? Захотел оставить шанс для него, чтобы к побегу готовился? Если так, то очень мило с его стороны. И противно. С каждой секундой, что Фёдор осматривал карту и мигающую около агентства точку, сердце стучало быстрее, а внутри словно что-то давило, сжимало и тянуло в пустоту, отчего становилось только невыносимее. Вот это — чувство собственного проигрыша? Проигрыша кому-то, к кому всё же какое-то доверие за всю его жизнь начало выстраиваться, хоть и совсем понемногу. Ради этого стоило попробовать? Нашёл, кому довериться… За все несколько минут, что он вслушивался в каждый звук, доносящийся из динамика, он не услышал ни одного слова. Ничего: абсолютная тишина. Что ж, он не будет больше терпеть и ждать, он просто уйдёт по-тихому отсюда, пока ещё есть возможность. Ведь буквально через пару минут её уже может и не быть. Как только Фёдор уже собрался выключать всё и собираться, он услышал внезапно из прослушки знакомый звук. Хлопок дверью машины. О, уже что-то поинтереснее. Остановившись, Достоевский продолжил вслушиваться. Сейчас кто-то точно должен будет говорить что-то… — Я ещё раз тебя спрашиваю: где Дазай? Стоп… Знакомый голос. Он уже слышал его, когда работал в агентстве вместо Осаму. Но… это точно говорил не Дазай. Достоевский продолжал слушать, но ответа на тот вопрос так и не последовало — одна тишина, которая и была. — Не хочешь отвечать? — последовала пауза в пару секунд. — Я тебя спрашиваю?.. Ты вообще умеешь говорить? Да. Он вспомнил. Это же Куникида. Но… кого он спрашивает? Неужели Дазая… До Фёдора внезапно дошло осознание. Дазай никого не хотел сдавать. Его поймали, похоже, посадили в машину, довезли до агентства и допрашивали. И… Дазай молчал? Он молчал, потому что… потому что не хотел сдавать Фёдора? Он молчал, потому что не хотел его сдавать… В одно мгновение все те мысли, что уже зародились в его голове по поводу ненависти к Дазаю, ушли. Он не зря доверял ему. Совсем не зря. Хотя бы даже в таком трудном случае детектив не выдаст его и будет молчать. Но… если его будут пытать? Если посадят?.. Совершенно забыв о том, что ему не следовало бы делать никаких резких движений и тем более вставать, Достоевский вскочил с кровати, мгновенно покачиваясь и опираясь локтем о стену. Комната перед глазами вмиг потускнела, а ноги ослабли, едва удерживая его. Глубоко и спокойно подышав пару раз, Фёдор, всё также опираясь о стену, начал быстро проходить по комнате в поисках своего телефона. Он должен позвонить Гоголю. Всё же хорошо, что Николай знает об их ситуации, ведь если бы не он, то помочь бы сейчас было совершенно некому. В его комнате телефона не было. И в ванной, и в гостиной. Да где он? Благо, через пару минут он нашёл его на кухне на одной из полок. Набрав по памяти слегка трясущимися то ли от волнения, то ли от слабости руками номер Гоголя, он прислонил трубку к уху. Гудок. Тишина. Гудок. Тишина. Фёдор опёрся о кухонный стол, чтобы в случае чего не упасть слишком резко и твёрдо, чтобы можно было уцепиться хотя бы за что-то. Гудок. Тишина. С каждым новым гудком волнение лишь разрасталось, ведь представить даже было трудно, что будет, если Гоголь всего лишь не возьмёт трубку… — Алло? — протянув последнюю гласную, спросил по ту сторону телефона радостный Николай. — Гоголь, это Фёдор. Дазая… поймало агентство… посадило в машину и допрашивает… — с каждым словом он говорил всё тише и тише, надеясь, что его всё же слышно. Становилось хуже, и он в любой момент мог снова упасть в обморок. — Иди забери его, и быстрее, — высказав всё на одном дыхании, Достоевский отключился и сел на стул, не в силах больше удерживаться на слегка дрожащих от слабости ногах. Он бросил телефон на стол, задевая им нетронутую коробку с уже остывшей лапшой. От одного вида еды подступила тошнота, и Достоевский положил голову на стол, прикрывая глаза и пытаясь перевести на что-нибудь мысли. Остаётся надеяться, что Гоголь услышал его и понял, и скоро Дазай вернётся обратно. Невредимым.

***

Уже около получаса Дазай сидел в машине. За это время несколько раз Куникида и кто-то другой из агентства подходил к машине, садился и задавал ему разные вопросы, ни на один из которых он так и не ответил. Были ли эти вопросы по поводу «Дазая» или вообще на какую-то стороннюю тему — ответом на них служило одно лишь молчание. И, несомненно, это начинало раздражать уже всех. Интересно, как там Фёдор?.. Что он думает? Дазай был уверен, что какие-то мысли по поводу этого у Достоевского уже начинали появляться, ведь аптека была не слишком далеко от них, и времени дойти до неё, купить всё нужное и вернуться обратно слишком много занять было не должно. С каждой минутой, проведённой в машине, становилось противнее. Наверняка не только оттого, что его поймало агентство и теперь, вероятно, будет очень долго допрашивать, пока наконец не узнает всё, что нужно, но и оттого, что не хотелось портить отношение Фёдора к себе. А Дазай был уверен, что это отношение было, хотя и не совсем ещё хорошее и крепкое, в любое мгновение готовое порваться, словно тонкая нить, обрывая и убивая тем самым всё, чего он смог добиться. А смог добиться он немалого. И стоило это, на самом деле, немалых сил и времени. Нужно было придумать план. Хоть что-то, чтобы выбраться отсюда и вернуться обратно. Но как? Вполне можно было бы, к примеру, оглушить рядом сидящего «наблюдателя», а потом… А что потом? Во-первых, тот может успеть зажать кнопку рации, и, даже если не сможет ничего сказать, то это для других, кто с ним на связи, может показаться подозрительным, и они подойдут к машине. Во-вторых, если даже он оглушит его и тот не передаст знаки остальным по рации, то что он будет делать дальше? Ключей от машины у этого «наблюдателя» нет, потому что они у Куникиды. А просто так он выбраться отсюда не сможет. Как же противно находиться в абсолютно безвыходном положении… На улице Доппо разговаривал с директором, ежеминутно разводя руками и иногда указывая в сторону машины, в которой сидел Дазай. Вероятно, тот слишком недоволен тем, что он не отвечает на вопросы, и жалуется об этом Фукудзаве. Но что ж, даже если его будет допрашивать директор, он всё равно не скажет ни слова. Он не выдаст Фёдора… Тихо вздохнув, Дазай облокотился о внутреннюю сторону двери, смотря в окно. Мимо агентства проходили люди, почти каждый из которых с интересом осматривал полицейскую машину, а кто-то даже фотографировал. Вот бы можно было попросить кого-нибудь о помощи… чтобы вытащили отсюда. Неспеша обводя взглядом улицы, он остановился на агентстве. За углом этого здания показался какой-то очень знакомый силуэт. Где-то он уже видел этого человека, но где… Скрывшись и выглянув из-за угла снова, тот как раз дал возможность рассмотреть себя получше. Как назло, в том месте, где он стоял, было темно, и разглядеть его почти не получилось. Но что-то знакомое в нём явно было. Так это же… Буквально спустя мгновение, как только до Дазая вдруг дошло, где он его уже видел и кто это, послышался странный звук; перед глазами на пару секунд потемнело, и, когда мутная пелена пропала, он увидел, что оказался на улице, на том самом месте, где только-только видел этого человека. Где-то недалеко почти в ту же секунду послышались крики и громкие голоса. Оглядевшись, Дазай увидел ту машину, в которой совсем недавно сидел, и Куникиду, директора и ещё кого-то, кто подбежал к ней и быстро оглядывался по сторонам. Из машины вышел тот «наблюдатель», разводя руками и тоже осматриваясь по сторонам. Он спасён… Повернувшись обратно, Дазай увидел перед собой широко улыбающегося Гоголя. Несомненно, вот кого он увидел, когда был заперт в машине. — Как ты… как ты узнал, что я тут? — конечно, первый и немаловажный вопрос, который стоило задать. Дазай облокотился спиной о стену, поскольку голова слегка закружилась от неожиданного и непривычного перемещения по пространству. — Мне Дост-кун позвонил и сказал, что тебя поймало агентство. У него был такой убитый голос… — на пару секунд улыбка пропала даже с вечно весёлого лица Николая, но спустя мгновение он ожил снова. — Ты как попался-то? — Я… — Дазай хотел уже, почти не задумываясь, начать рассказывать о том, что Достоевский заболел и он пошёл покупать для него лекарства, но не стал. Мало ли что подумает… — Впрочем, неважно. Вышел погулять, а там… — Ой-ой, понятно-поняяятно, — покачал головой Гоголь, смотря за спину Дазая, где работники агентства всё ещё были озадачены пропажей пойманного. — Ладно, иди давай быстрее обратно, а то сейчас снова поймают, — Коля уже хотел было пропасть с помощью портала, но остановился. — И… береги Дост-куна! — с улыбкой произнёс напоследок, после чего мгновенно пропал. Дазай усмехнулся от этих его последних слов и, обернувшись и удостоверившись, что никто его снова не увидел, направился поспешно в сторону логова. Как Фёдор узнал, что его поймали? Неужто следил за ним? Наверное, это будет первый вопрос к Достоевскому, который он задаст, как только вернётся обратно. Но… и неужели волновался настолько, что решил даже Гоголя попросить помочь? Ох, ну да, тогда же условие не сможет быть выполненным, если Дазая посадят… Это тогда, несомненно, объясняло многое. Да и с чего он вообще думал, что Фёдор волнуется за него из-за него же? Ведь, безусловно, до людей, в том числе и до него — особенно — ему не было абсолютно никакого дела. Да и зачем тревожиться за кого-то просто ради того, чтобы он остался невредим, если можно тревожиться за него из-за того, что он необходим для достижения цели? И именно такое отношение было у Фёдора к нему, Дазай был в этом уверен. Никак иначе и быть не могло. Дома с каждой минутой становились всё более знакомыми, и уже совсем скоро показалось и то здание, в котором, точнее, под которым устроились они с Фёдором. По дороге Дазай забрал и пакет с купленными лекарствами — благо, ничего в нём не разбилось, не помялось и не испачкалось, так что заново идти никуда не пришлось бы. Разумеется, как только он вернётся в логово, самые первые слова и первый его вопрос к Фёдору будут по поводу того, что каким-то образом Достоевский узнал о его поимке. Конечно, первым и более логичным можно было бы подумать, что он за ним следил. Но как? Неужели успел уже прикрепить к нему слежку? А что ж, у него было достаточно много времени для этого: в те же ночи, когда Дазай спал. Спустившись тихо и аккуратно вниз, к последней двери, ведущей уже непосредственно в само убежище, Дазай остановился. Наверняка ему придётся снова выслушивать многочисленные предположения и мысли Достоевского по поводу того, что его поймали. Что было бы дальше, что бы было… Хотя он и сам понимал, что всё обернулось бы намного хуже и что всё же не стоило бы вообще выходить, ведь с каждым днём это становилось всё более рискованным, но ведь не мог же он просто так опустить то, что Фёдор начал заболевать. Конечно, о том, что он пошёл лишь ради него, он умолчит, и поэтому… Придётся покорно всё выслушивать, даже если это затянется на довольно долгое время. Как только Дазай приложил палец к идентификатору, железная дверь с негромким скрипом открылась, пропуская его внутрь. Всё было, к большому его удивлению, тихо. Закрыв за собой дверь и пройдя чуть дальше в прихожую, детектив поставил пакет на небольшую тумбу рядом и разулся. Обернувшись в сторону и взяв пакет, он повернулся обратно снова, уже встречая перед собой Фёдора, скрестившего руки на груди и строгим взглядом смотрящего прямо на него. — О, привет, а я тут всё тебе купил, — Дазай улыбнулся, демонстративно покрутив пару раз в руке пакет. — Представь, чуть не попался агентству! Кстати, а… — Чуть не попался? — переспросил, на удивление, спокойно Достоевский, вскидывая вопросительно бровь. — Тебя уже поймали и привезли даже к агентству. Допрашивали. Это называется «чуть не попался»? — Фёдор облокотился плечом о стену, чувствуя, что может снова потерять сознание. — Я же говорил, что выходить опасно, а ты всё равно пошёл. Ты думал о том, что было бы дальше? Если бы Гоголь тебя не вытащил оттуда, что бы ты делал тогда? — Дазай уже хотел было задать свой вопрос, как он узнал о том, что его поймали, но все слова отчего-то застряли в горле, и спросить ничего так и не получилось. Достоевский замолчал, всё ещё слишком серьёзным взглядом рассматривая его. Несомненно, он был на него снова разозлён, и причины этого были ясны. Но что бы он ни говорил, для Дазая всё же главным было то, что он смог купить для Фёдора всё необходимое, и теперь его уже можно будет вылечить. И всё равно, что о настоящей причине выхода из логова он Достоевскому не скажет — разумеется, тот её и сам знает точно — и Фёдор продолжит злиться на него из-за того, что он мог убить все те результаты, до которых они едва добрались. Пауза затянулась почти на минуту. Достоевский отвёл взгляд куда-то в сторону, явно думая о том, что мог сказать что-то лишнее. Разумеется, уже сказал. Но разве и Дазай сам уже не догадался, как он мог узнать о том, что его поймало агентство? Поэтому ничего серьёзно лишнего он на самом деле ему не сказал. — Держи, — Осаму с улыбкой протянул пакет Достоевскому, прерывая наконец сложившуюся тишину. Бросив взгляд на предложенную вещь, Фёдор взял быстро пакет и направился в сторону кухни. Конечно, он уже совсем не злился на него — было видно даже по его взгляду. Это было что-то вроде кратковременной вспышки злости лишь из-за волнения. Но волнения за кого? Или за что? Явно не за него как за человека, нет, разве что как за предмет для достижения цели. Не мог же Фёдор и вправду разозлиться из-за того, что потревожился, что с ним может что-нибудь случиться? Даже звучит как-то… странно. Заглянув незаметно на кухню и убедившись, что с Достоевским всё в порядке и он не упал снова в обморок, Дазай ушёл в свою комнату. Может, с завтрашнего дня он начнёт его лечить сам. И надо было Достоевскому заболеть, когда до истечения их срока осталось всего около пары недель…