Крысолов

***

Торжествующая и до того галдящая толпа, поддерживающая менестреля, в день кровавой бойни, переменилась, как сюжет книги, стоило лишь перевернуть засаленную страницу и узреть нечто новое. То, чего раньше не видели и не ожидали. Музыкант справился с вампирами, но его жестокость и непознанность силы вселила леденящий ужас во многих. Даже в сердца городских невеж, которые ранее молили Фёдора о решении проблемы с вампирами. Фёдор остановился в трактире. Хозяин отказался брать с него деньги, хоть тот и вывалил добротную горсть золотых монет, маняще поблескивающих алчным блеском, который способен соблазнить даже самую не искушенную душу. Трактирщик чуть ли смахнул плату музыканта как пыль, с дубовой, замасленной стойки, провонявшей пивом и рыбой. Достоевский бережно смел монеты в ладонь и разложил по карманам. Никто с ним не разговаривал, не говоря уже о благодарности, после произошедшего. Он словно стал призраком, который просачивался сквозь сырые стены и пугал заплутавший народ. С каждым выходом в люди, Федор снова убеждался в их двойственной натуре. Они меняются словно бумажные игрушки перевёртыши. Сначала ты видишь один цвет, но стоит подмять уголок и вывернуть наизнанку, увидишь другой. Но Федор зрел в самую суть, точнее сказать чувствовал. Многие после общения с ним отрекались от своих слов, будто он совершил нечто до ужаса вопиющее. Но как он пришёл в город, никто возражений не высказал. Лишь трусливо науськивали и вылизваали уши. Пивная дешёвая бурда ни во что не шла в сравнение с тем изысканным вином, которым угостил лорд Брэм из погреба до своей кончины. И ведь менестрелю ещё подали хорошее пенное и закуски. За тот же бесценнок, как он и проживал в таверне на втором этаже. Его раздражало, что люди относились к нему по-особенному, словно на лбу был выгравирован титул. Но такового не было. Лишь сила, которая держала всех в страхе.

Люди всегда боятся того, чего не понимают.

И опять же, король вампиров не боялся его так сильно, как эти людишки. Можно сказать… что он вызывал в его, испещренной дырами, душе, некое уважение. В этих краях больше не осталось вампиров. Даже когда день сменялся ночью, они не пробуждались.

Оно того стоило? И ради этого он боролся? В этом ли было его божественное предназначение? Для этого ему был послан дар свыше?

Вонючая таверна закупоривала сознание своей вонью и натянутой гостеприимностью, но для Достоевского она читалась никак иначе, как страх. Все дрожжами перед ним как крысы. Хотя нет. Даже крысы перед ним не дрожали и шли на руки без тени боязни. Знали, что менестрель способен на ласку, в отличие от людей. Не полчище, но несколько крыс вечно ходило за ним по пятам. Вот и сейчас, мохнатые пищащие комки лежали бок о бок на коленях, пока их хозяин с усилием жевал вяленое мясо и старался услышать что-то ещё, помимо глухой тишины. И всë из-за него…

***

Чем дольше Достоевский жил в городе, узнавал его, тем не уютней в нём становилось. Что уж говорить про покушения, которые устраивали местные, чтобы по-тихому извести дьявольского менестреля. Фёдор не получил и царапины, чего уж говорить про жителей, чьи туши уже покоились и разлагались в каком-нибудь грязном переулке или реке. И так до тех пор, пока их не обнаруживали родственники или костыляющие и хворающие бедняки. На рынок Фёдор ходил с опаской. Он надевал поверх своей обыденной пурпурной туники, огромный холщовый плащ в пол и обязательно с широким капюшоном. Наградил же Бог необычной внешностью, которую легко запомнить. Крысы путешествовали с ним в глубоких карманах плаща. Они то и дело, незаметно, вытаскивали свои мордашки, и принюхивались к продуктовым лавкам, когда их хозяин проходил мимо. Фёдор покупал на рынке обычно хлеб, яйца, сыр, молоко и фрукты. Из последних он предпочитал красные, сочные, наливные яблоки, которые разделял с крысами. До того алчные и жадные продавцы, даже не пытались торговаться с Фёдором, когда он протягивал тонкие пальцы к товару, изъявлял желание купить. Он бы заплатил ту цену, которую с него спросили бы, но продавцы отдавали товар задаром и судорожно крестились после совершения сделки, когда он отворачивался. Но другое дело дети. Они его совсем не боялись, несмотря на мрачноватый внешний вид и молчаливость. В отличие от взрослых, они не видели того поля, густо залитого кровью вампиров. Фёдор изо дня в день мысленно возвращался к тому дню, когда он дал предсмертное обещание лорду. Менестрель всё это время наблюдал. Наблюдал за детьми, которые не брезговали играть с его крысами, показывающие различные трюки, будто дрессированные. Наблюдал за горожанами, которые при облом удобно случаи обходили его десятой дорогой. Скорее всего они пойдут по дороге, которую только что перед ними, перебежала чёрная кошка, чем пойдут по пятам менестреля. Но они пойдут. В одно ясное утро, когда город только начал выползать из своих соломенных пыльных матрасов и розовых снов о лучшей жизни, Фёдора уже и след простыл, как и всех детей. Растворились, исчезли с лица земли, словно из тут никогда и не было.

***

Спустя несколько дней, после ухода дьявольского менестреля, в маленьком городишке разразилась страшная эпидемия чумы, которая унесла множество жизней. Город мёртвых, как прозвали его проходившие мимо путники. Люди сновали по закоулкам города словно трупы, которых только что выкопали из сырой земли. Худые скелеты с блевотно-зеленой кожей, покрытой наростами, кровью и липким потом. В глазах жителей больше не читалось жизни.

В них читалась лишь грядущая, мучительная смерть.

Но в детских глазах, читалась расцветающая с каждым днём.

Федор мог бы вывести детей с помощью дара и без лютни, но он знал, что маленькие человечки очень любят музыку. Где-то в душе, на краю своей разбитой чёрной души, он ещё помнил те дни, когда был ребеноком. Правда ему никто не играл ни на лютне, не пел о сказаниях, не интересовался тем, чего он истинно желал. А желал он лишь одного, но до невозможного большого и сложного для ребёнка. Мира. Фёдор сдержал слово, данное лорду. Рука об руку, нога к ноге, дети горожан дружно вышагивал с детьми вампиров. Такие же чумазые, такие же весёлые и совершенно ничего не знающие. Им словно стерли память по взмаху волшебной палочки. Одним воспоминания об умерших родителях и опекунах в чумных муках, другим о жестокой кровавой расправы у стен замка. Дети очень полюбили Фёдора ещё в городе. Он делился с ними едой, рассказывал разные увлекательные истории о городах и странах, где сумел побывать. Ребятня слушала его с замиранием своих крохотных, затертых до дыр сердец от бедности. Никто из них не бывал за пределами каменных стен, да и мало кто смог бы побывать. Этот городок поробащал и предначертывал судьбу, почти с самого рождения. Для Достоевского стало большим потрясением откровение лорда Брэма перед “божественной” казнью. Лорд поведал, что его слуги приходили в город только тогда, когда чуяли первые проклевывающиеся ростки чумы. Слуги кусали больных и обращали в таких же вампиров, чтобы зараза не распространилась дальше. Однако Брэм добавил, что кусали они только детей, а больных взрослых, обречённых на погибель, съедали или закапывали глубоко в землю подальше от города. Фёдор поинтересовался, почему вампиры не обращали взрослых, на что король вампиров тоже спокойно ответил. Он сказал, что взрослые, как мешок наполненный разными крупами. Ты никогда не переберешь то, что уже давно перемешалось. Но когда у тебя есть пустой мешок, ты можешь наполнить его теми крупами и в той последовательности, в которой захочешь. Поэтому лорд признался лишь в убийствах взрослых. Детей он никогда не убивал. Он забирал их к себе в замок и воспитывал так, как не могли позволить себе многие жители этого грязного и двуличного городка.

Лорд хотел сохранить жизни.

Менестрель отнять.

И он отнял, запустив в город крыс… чумных крыс. Достоевский лишь ускорил неизбежное, поочередно касаясь каждого грызуна обветренными губами и нашептывая никому неизвестные слова на древнем языке. Фёдор молился до дрожащих пальцев костлявых и надрывного голоса безумца. Он молился в надежде услышать благословение, что поступил правильно.

***

Каждодневную молитву менестреля прервали звонкие, но уже далеко не детские голоса, вломившиеся в его деревянную хижину без разрешения. Фёдор понял, что их бесполезно переучивать. Даже спустя года, они также настойчиво тянули за собой, лишая личного покоя. Достоевский зажмурился от яркой полоски закатного солнца, ударившей по глазам, а как привык, всмотрелся туда, куда показывали его выросшие дети. На лесном возвышении, средь других небольших лачуг, стоял вампир и человек. Как ему объяснили “дети” они спорили о том, где рыть колодец и позвали его их рассудить, пока всё не закончилось бранью. За прошедшие года, Достоевский ничуть не изменился. Лишь блеск в глазах стал теплей и от него больше не веяло той смертоносностью. Завидев подходящего к ним менестреля, юноши перекинулись парой слов, взглядов и продолжили работу, словно до этого и не кричали друг на друга, как утренние петухи. Фёдор редко искренне улыбался, но похоже он наконец-то нашёл ответ, который искал веками…