Mekas

Отрубят руки самураю, за то,

что он грешен воровством.

***

Соблюдение правил никогда не было приоритетом для Юнги, иначе, его бы уже не было в живых после того инцидента с машиной. В мире, где честь искажена, а мораль размыта, существует негласный закон: ни один коронованный не смеет посвящать свою жизнь семье. Это обусловлено соображениями безопасности, а также тем, что семья для таких, как он, — это слабое место. Считалось, что любые родственные связи являются непомерным бременем, препятствующим восхождению к вершинам власти и его свободному движению вперед, делая его уязвимой целью. Юнги же либо не принял во внимание это правило, либо сознательно его проигнорировал, когда встретил Чонгука. Он никогда не отличался умеренностью в своих желаниях, и в случае с омегой это проявилось в полной мере. Старинные обычаи нынче никому не чужды, тем более ему, ведь отныне именно Юнги является автором законов. Альфа считает, что обладает достаточной силой, чтобы обезопасить своих близких, и чужое мнение на этот счет его не интересует. Юнги намерен окружить Чонгука вниманием, осыпать его ценными подарками и встать на защиту от любых угроз, если потребуется. Он подарит ему невиданную роскошь, развеет броню, воздвигнутую своенравным омегой. Верит, что ему под силу постепенно покорить его сердце, однако отдает себе отчет в том, что усмирение столь сильного и самостоятельного омеги — дело непростое. Только этот влюбленный мужчина не боится трудностей. С балкона Юнги следит за Чонгуком, видит его очередной отчаянный побег к воротам. Наблюдает, как он вырывается из цепких рук охраны, и, сменив направление к фонтану, углубляется в листву лабиринта. Юнги ожидал этого. Если Чонгук хочет поиграть в бегство, пусть развлекается. Тут единственный выход из дворца — охраняемые ворота, которые ему не преодолеть. Чонгук сможет уйти от Юнги только на тот свет. — Босс, — голос сзади вырывает из размышлений о непоседливом пацане. Блейд подходит ближе к альфе, облокотившемуся на перила, и, проследив за взглядом, осознает, что прервал важный момент. — Говори. — Мы не смогли прийти к соглашению с его семьей, — нерешительно произносит альфа. — Предлагали всевозможные варианты, но они категорически отказываются. Угрожают судом, привлечением властей, если не отдадим омегу, — кивает в сторону выдохшегося Чонгука за кустами. Блейд пока не совсем понимает сильное увлечение Юнги этим необузданным парнем. Вокруг его босса столько нежных мальчиков, а вкус альфы сейчас наворачивает круги по саду. Он прищуривается, изучая фигуру внизу, затем смотрит на мужчину, заинтересованного в ней. Блейд никогда не замечал его таким взволнованным из-за омеги. И, насколько ему известно, мужчины обычно выбирают более простых и покладистых омег, не усложняя при этом себе жизнь. Блейду любопытно: что такого особенного в этом диком «кролике», что Юнги готов пойти на такие жертвы? У него нет ответа, но альфа безоговорочно уверен: покоя с этим омегой никому не будет.

***

Неожиданные шорохи заставляют Чонгука застыть, как призрак, затаившийся среди листвы. Он сосредотачивает внимание на каждом звуке. Люди Юнги. «Их слишком много», — мелькает в мыслях омеги, отчего дыхание становится прерывистым. Вооруженные охранники проходят совсем близко, вдоль протоптанной дорожки, и Чонгук пережидает, прежде чем двигаться дальше. Злой рок преследует его, когда он вновь видит поместье, нависшее над ним, словно кошмарное видение. Чонгук бежал, чтобы в итоге вернуться туда, откуда бежал. От такой насмешки судьбы у омеги подступают слезы. Он поднимает глаза и сталкивается с двумя взглядами: один, чужой, выражает удивление, другой же, напротив, проникает в самую душу, вызывая дрожь. Юнги не оставит его в покое — это читается в его взгляде. Чонгук совершенно вымотан. Тяжелый побег забрал все его силы, к тому же омегу терзает мучительный голод. В горле пересохло так, словно он провел день под палящим солнцем в безжизненной пустыне. Приблизившийся сзади альфа бросает взгляд на Юнги, но Чонгук не двигается — не в силах пошевелиться, даже если бы захотел. И, к удивлению всех, сам поворачивается к нему навстречу, вызывая довольную усмешку у наблюдателя на балконе. Пусть радуется сейчас, пока есть шанс. Чонгук все равно вырвется, но прежде чем продумывать план бегства из этого логова, он утолит голод. — Какой же ты тощий и маленький, — хлопочет над омегой, расположившимся за столом на кухне, повар. Полный бета, поскрипывая, ставит перед ним огромную тарелку с горячими сырниками, обильно политыми клубничным вареньем. — Худой совсем, кожа да кости. Тебя вообще кормят? — Кормят. Мой папа готовит очень вкусно, — произносит Чонгук, с робкой улыбкой и смотрит на высившуюся перед ним гору угощения. — Еду твоего папы не заменю, но мою стряпню любят, так что ешь, силы тебе еще пригодятся, — довольно хмыкнув, вытирает руки о фартук, и Чонгук берется за вилку. — Вот и хорошо. Ешь, не стесняйся. А я пойду яблочный пирог в духовку поставлю, чтобы к вечеру поспел. Господин как раз вернется, хоть его порадуем. — Дьявол? — Дьявол? — недоуменно хмурится бета. — Так ты зовешь нашего Юнги? — получает кивок и даже откладывает начищенную до блеска сковороду. — Не стоит так шутить, наш господин хоть и суров, но заботлив и добр. — Этот ваш «добрый» насильно доставил меня сюда, — бормочет Чонгук. — Я наслышан о тебе, здешние слухи разносятся быстро. Этим бездельникам только дай повод почесать языки, вместо того, чтобы работать, — мужчина пристально рассматривает его. — Ты тот самый юноша, который не мог передвигаться самостоятельно? — Откуда вам известно? — Милый мой, я не вчера родился и служу господину Юнги уже много лет, — с гордостью говорит бета. — Неужели тебе о нем совсем ничего не известно? — Мне известно, что он преступник, и его имя мелькает в новостях чаще, чем я дышу. — Но разве не этот самый преступник заплатил огромную сумму, благодаря которой ты сейчас сидишь напротив меня, а не остался прикованным к инвалидному креслу? — Он заплатил? — поражается Чонгук. — Он.

***

После инцидента с омегой Юнги направился в стрелковый клуб, нуждаясь в разрядке и отвлечении. Привычный аромат пороха и приглушенные звуки выстрелов с соседних позиций встречают альфу. В этой изолированной обстановке он ощущает себя свободным от обязательств. Юнги берет свой излюбленный Beretta 92FS, чья приятная увесистость вселяет спокойствие. Сосредоточившись, он целится, и первый выстрел попадает точно в центр мишени, мгновенно стирая все мысли и принося чувство удовлетворения. Щелчок затвора, короткий вдох, плавное нажатие на спусковой крючок — каждый выстрел превращается в своеобразную медитацию, способ очистить разум, а точнее, забыть об омеге. Юнги доверяется своим рукам, действующим на автомате, а Блейд, наблюдавший за ним, чувствует, как напряжение покидает тело альфы. Закончив тренировку, Юнги оставляет оружие и подходит к мишени. Все пули точно поразили цель, образовав идеальное отверстие в центре. Он проходит мимо Блейда и в сопровождении своей охраны направляется к выходу. Автомобиль ждал их у тротуара, его темные стекла отражали свет уличных фонарей, словно поглощая его. Двое подчиненных заняли передние сиденья, а третий открыл заднюю дверь. Юнги сел внутрь, и внедорожник тронулся, исчезая в ночном потоке машин. Городские огни мерцали, отражаясь в уставшем взгляде. Тишина в салоне, нарушаемая лишь звуком мотора, убаюкивает, и Юнги погружается в мягкость сиденья, закрыв глаза. В голове всплывают обрывки их разговора, неуловимый образ парня, не желавшего исчезать. Казалось, каждое мгновение было пропитано Чонгуком. Нет ничего, что не напоминало бы о нем. Чонгук — острая боль в сердце Юнги, заноза, которую альфа бережно хранит, не в силах расстаться с болезненными воспоминаниями. Встреча с ним словно рассвет новой эпохи счастья, когда-то жестоко и несправедливо вырванной из его жизни. Ненависть Чонгука тяготит, давит и не позволяет ее игнорировать. Юнги прекрасно осознает природу этого отравляющего чувства, понимает причины его возникновения. Но он не собирается ничего менять, не хочет отказываться от этой занозы, от призрака счастья. Чонгук был единственным, кто связывал его с человечностью, единственным, кто позволял чувствовать себя живым.

***

Чонгук чувствует себя словно откормленная птица в клетке, лишенная свободы и обреченная на заточение. Каждая секунда тянется мучительно долго, словно время издевается над ним, продлевая ожидание неизбежного. Сидя на полу перед окном, он прижимает колени к груди, всматриваясь в пейзаж. В голове мелькают тревожные мысли, рисуя мрачные картины будущего. Проявит ли альфа жестокость или попытается обмануть его лживыми обещаниями? После разговора с поваром уверенность Чонгука в своих представлениях об альфе пошатнулась, он больше не знал, что о нем думать. Погруженный в свои мысли, Чонгук не замечает приближающиеся шаги и не реагирует, когда в дверном проеме появляется темная фигура. Юнги, напротив, сразу замечает омегу, уютно расположившегося у окна, и, бросив пиджак, опускается на диван, не сводя глаз с Чонгука. Аура Юнги — как предвестник бури. Он не произносит ни слова, дает Чонгуку время заметить его присутствие, почувствовать взгляд. Наслаждается им, не касаясь, только взглядом ласкает, представляя его бархатную кожу. Чонгук вздрагивает, когда осознает, что он уже не один, и оборачивается. Юнги не двигается, словно завороженный, следит за каждым движением. Чонгук вскакивает на ноги и, выпрямившись, сглатывает. — Я хочу домой, — Юнги молчит. — Отпусти меня, — требует Чонгук. — Я знаю, что ты помог мне, оплатил все расходы, и я тебе благодарен, но удерживать меня здесь — это преступление. — И куда ты пойдешь? — спокойно интересуется Юнги. — Домой. — А если твоего дома больше нет? — и, прежде чем омега произнесет хоть слово, опережает. — Как и твоих родителей? — он смотрит на ошеломленного Чонгука, ожидая реакцию, но, не дождавшись, продолжает сам. — Так куда ты пойдешь? Альфа говорит об этом так непринужденно, будто они обсуждают погоду, и Чонгуку кажется, что у этого больного на голову альфы нет души. Ярость обжигает легкие, но он не позволяет ему увидеть свой страх. — Ты лжешь, — твердо заявляет Чонгук, и глаза напротив сужаются. — Как человек, который потерял родителей, — Чонгук ступает на опасную дорожку. — Ты бы так не поступил. Ты знаешь, каково это, — видит, как опасно дергается уголок губы, но старается не смотреть на шрам. — Когда умирают близкие, — в воздухе уже запах крови. — Когда остаешься совсем один, — Чонгук не выдержит боли, уверен. — Если бы твой папа увидел… — не закончив фразу, Чонгук скрючивается, и дикий вопль вырывается из груди, отражаясь от стен. Зверь внутри него воет настолько отчаянно, что, кажется, барабанные перепонки вот-вот разорвутся, а капилляры лопнут под натиском истошного скулежа. Перед ним, словно возвышающаяся скала, стоит зверь Юнги, обнажив свои огромные клыки. Его слюна стекает на склоненную морду, которую в одно мгновение черная пасть может превратить в ничто. Услышав в крике Чонгука мольбу, Юнги одергивает своего монстра за поводок и, поднявшись на ноги, подходит к рыдающему омеге на полу. — Советую впредь следить за языком, — ласково касается влажной щеки. — Потому что без него тебе будет неудобно, а я тебя все равно не разлюблю, — говорит Юнги, поднимаясь на ноги, и приказывает слугам следить за омегой, после чего покидает дом.

***

— Босс, едут. Вооруженные до зубов бойцы картеля застыли в ожидании, наблюдая, как к ним приближаются три джипа. Юнги, предчувствуя встречу, плотнее кутается в плащ, всматриваясь вдаль. Из головной машины выходят двое, и Юнги сразу узнает главу правящей верхушки — альфу по имени Дилан, с которым его пути пересекались в самом начале его «карьеры». Дилан — гнилой тип, пытающийся усидеть сразу на двух стульях, погрязший во взятках. Мешковатый мужчина приветственно кивает и приближается, приказывая своим охранникам оставаться у машин, готовыми в любой момент вмешаться. Юнги не сразу отвечает, его взгляд внимательно изучает лица прибывших, и лишь потом он переводит тяжелое внимание на самого Дилана. — Чем обязан? — Тебе же известно мое нежелание ходить вокруг да около, — цедит Дилан сквозь зубы. — Верни пацана родным, — Юнги скалится, растягивая губы в насмешливой гримасе. — Отпусти его, и тебя оставят в покое, по крайней мере, в этом вопросе, — подчеркивает круглолицый, небрежно ведя плечом, пытаясь скрыть нарастающее негодование от непоколебимости альфы напротив. Юнги для государства как сырое мясо для шакала. Альфа для них не просто наркобарон, он буквально темная туча над всем государством, был и есть его отражением, как и постоянным напоминанием о том, что их светлая мораль — это всего лишь иллюзия, которую легко развеять, стоит лишь предложить достаточно золота. И государство, жадное и беспринципное, с жадностью принимало эту дань, пока Юнги молча продолжал кормить всю ненасытную утробу своими купюрами, продолжая вершить великие дела. Юнги не был марионеткой. Он кукловод, дергающий их за ниточки, создавая хаос и порядок по своему усмотрению. Альфа понимал, что государство — это всего лишь механизм, сложная система, которую можно взломать, перепрограммировать, использовать в своих целях. И он был гениальным хакером, знающим все слабые места этой системы. Если сравнивать влияние Юнги и Белого дома, то последние были за его спиной. Альфа стал необходимостью для мирного народа, как яд для змеи. И он был готов играть эту роль, наслаждаясь властью, которую давал ему этот опасный симбиоз. Юнги знал, что они используют его в моменты, прикрываясь громким именем, что рано или поздно от него захотят снова избавиться, но это была игра, в которую он играл с удовольствием, раздвигая границы дозволенного, плетя интриги и наблюдая, как сильные мира сего корчатся в зависимости от него. — А иначе? — делает шаг Юнги, сокращая расстояние между ними и его взгляд становится холодным. — Не ставь под угрозу свою могущественную империю, когда на кону стоит всего лишь обычный мальчишка, — настаивает Дилан, хотя и не до конца понимает, почему этот человек готов пожертвовать всем ради пацана. Впервые Дилан даже готов признать, что у альфы напротив, возможно, есть сердце, вот только в его мире это вовсе неуместно. И если Юнги в полной мере осознает последствия, то должен как минимум испытывать страх. Однако в шрамированном лице нет и тени испуга, там лишь непоколебимая уверенность, которой хватит как минимум на полконтинента. — Отступи. — Он никогда, слышишь, никогда к ним не вернется. Передай это его родителям и всему своему руководству, — четко произносит альфа. — А теперь проваливай с моей территории, пока я не изменил своего решения и не велел моим людям объяснить тебе, как следует вести себя, находясь у меня в гостях. — Значит, ты объявляешь войну? — игнорирует открытую угрозу Дилан. — Верно, — невозмутимо отвечает Юнги. — Я объявляю борьбу за своего омегу, а свое я никому не отдам. — Как печально видеть, когда человек, обладающий значительным интеллектом и достигший впечатляющих успехов, совершает опрометчивые поступки, рискуя потерять все, что создал своим трудом, — уже мягче и искренне удивляется Дилан, оборачиваясь к своим людям, вынимает пачку из кармана. — Любовь — это слабость, — напоследок говорит альфа. — Она делает людей уязвимыми, заставляет совершать глупости. Ты увидишь, Мин Юнги, — оглядывается на него. — Твоя любовь станет твоим концом. — Как часто ты говоришь себе подобное? — с тем же спокойствием спрашивает Юнги, устремив взгляд вдаль. — Когда с мужем ожидаете зарплату или… подкупные? — Дилан в ответ лишь кривится с презрением. Он понимает, что Юнги пытается задеть его, вызвать неуверенность, подчеркнуть пропасть между ними. Война началась, и Юнги настроен биться до победного. Готов пойти на любые жертвы, чтобы оградить своего мальчика, даже если это обойдется ему очень дорого. Ценой своей жизни. Им всем остается определиться, какое оружие они применят в этой схватке против одного безумца.

***

— Выходит, он не согласился. — Его ответ был однозначным, сэр, — подтверждает мужчина, расположившийся в кресле просторного кабинета. — Я направил вас туда, чтобы вы вернули мальчишку в его семью, обеспечив незыблемость авторитета власти! — гневно восклицает второй. — Осознаете ли вы, какое впечатление мы произведем на общество и насколько это повредит нашему имиджу?! — Сэр, что я… Вы предполагали, что пара угроз и намек на последствия заставят его одуматься? Речь идет о Мин Юнги, и вы лучше меня знаете, что он осмелился бы противостоять нам. Он осмелился сказать «нет», как всегда, — недоумевает мужчина. — Если у вас нет на него управы, тогда что мог сделать я? — Это в ваших интересах выстоять против наглеца, вы обязаны были поставить его на место, а вернулись ко мне с чем? — негодует альфа в очках и отходит к окну. — Что он сказал? Каковы были его слова? — спросил он, не оборачиваясь. — Он… он сказал, что это его омега. Что он не отдаст его ни нам, ни его родителям, — бормочет мужчина в кресле, опуская голову. — И также заявил, что объявляет всем войну. — Война… — с презрением повторяет первый. — Это слово уже давно потеряло свой смысл в этом мире. Но раз уж Мин выбрал этот путь, что ж, мы должны дать ему понять, что за непокорность приходится платить. Приготовьте все необходимое. Мы покажем этому подлецу, что значит противостоять власти.

***

— Вести есть? — задумчиво произносит Юнги. Он медленно поворачивается в своем кресле, обводя взглядом панорамное окно, за которым раскинулся ночной Мекас, усеянный мириадами огней. Город, казалось, дышал невозмутимостью, совершенно не подозревая о том, что зреет в его тени. — Пока никаких, босс, — отвечает Блейд. — Вы уверены, что объявить им войну было правильным решением? — Война… — тянет это слово альфа, словно пробует его на вкус. — Правительство всегда выбирает путь наименьшего сопротивления, Блейд. Война — это грязь, кровь и лишние вопросы. Они предпочтут давить на мирных исподтишка, играть грязными руками. Но если мы заставим их почувствовать угрозу, если покажем, что у нас есть зубы… тогда они могут и передумать. Блейд стоит, склонив голову, его плечи напряжены. Он молод и амбициозен, но еще не до конца пропитан цинизмом этого мира. Юнги видит его страх, его сомнения. — Мы будем готовы к любому ходу, — говорит Юнги, его голос звучит твердо и ровно. — У нас есть поддержка, мы обеспечены всем необходимым. И самое важное — у нас есть стимул. У тебя есть я, а у меня — омега.

***

Вечером следующего дня начинается перестрелка на перекрестке. Стрельба заканчивается так же внезапно, как и началась. Блейд наблюдает, как машины скрываются одна за другой. И лишь осмотревшись по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии видимых жертв, он набирает номер Юнги, будучи уверенным в его мгновенном ответе, как всегда. — Порадуешь? — Готово, босс, — отвечает Блейд, как только слышит знакомый голос в трубке. — Прекрасно, теперь собери ребят и доставь их в клуб. Уверен, Тэхен будет рад узнать, кто оплачивает праздник, — бросает трубку альфа, и Блейд в точности выполняет следующий приказ. Блейд знал Юнги достаточно, чтобы понимать: если тот говорит «приготовься», это значит, что все пройдет на высшем уровне. Но Блейд не принадлежал к числу тех, кто бросает задачу, даже получив распоряжение об этом. Как и сегодня, Юнги предложил ему выбор, и Блейд в очередной раз был готов собой прикрыть босса. Он не преданный пес, а товарищ Юнги, и оба вновь в этом убедились.

***

— В этом доме покоя мне не видать? — с ходу заявляет альфа. — Отвези меня к родителям, и все закончится, — широко улыбается Чонгук. Юнги был на приемке товара, когда из дома поступил звонок, сообщивший о пожаре. Омега устраивает представления уже неделю. Альфа в очередной раз сорвавшись, примчался и теперь наблюдает такую картину: Чонгук стоит на кровати в рубашке, едва доходящей до бедра, и, поджигая подарки, отправляет их в ведро. — Новая драма? — Что-то не устраивает? Жалуешься? Раздражает? Или может быть ты уже устал от меня? — подняв бровки, тянет Чонгук. — Ты ведь сам такого захотел, а если не нравится, можешь отправить меня домой. — Ты уже дома, — устало выдыхает мужчина. — Это не мой дом. Юнги молча смотрит на омегу, видит, чего тот добивается своими действиями, но Чонгук ошибается, если думает, что он его отпустит, и альфа принимает чужую игру. — Принесите ему еще ведро, — внезапно говорит Юнги, заставляя Чонгука замереть с зажигалкой в руке. Прислуга торопливо выполняет приказ, и прежде чем омега открывает рот в изумлении, тот просит принести еще одно. — Что остановился? Продолжай, на все подарки хватит, — засовывая руки в карманы брюк, проходит в центр комнаты, пропахшей гарью. — Или уже нечего сжигать? — Ты есть. — Ты на это способен? — А почему нет? — И чем же тогда ты будешь отличаться от меня? — выгибает бровь Юнги. — От монстра, или как ты там меня называешь… дьявол? — Ты убиваешь невинных, а я уничтожу зло. В этом разница, — кривится Чонгук и в очередной раз замирает, когда альфа неожиданно начинает расстегивать пиджак. — Что ты делаешь? — стягивает галстук, тянется к пуговицам рубашки. — Зачем ты… — Готовлюсь к смерти, — спокойно отвечает Юнги. — Разве это не твое желание? — Не понимаю… — Я умру, как ты и хочешь, но только после того, как получу наследника, — вкрадчиво произносит Юнги, приближаясь. — Сына, который будет владеть всей этой империей. Чонгук под давлением чужих глаз срывается с места, желая выбежать из комнаты, но Юнги ловит его прямо у дверей и зажимает. — Пусти! — вырывается омега. — Испугался? — не отпускает его Юнги, сильнее к себе прижимая, упирается стояком в бедро, позволяя почувствовать все свое масштабное желание, и Чонгук чувствует, к своему стыду, даже определяет чужое естество чересчур большим. — Чонгук, — от имени с его уст по телу омеги будто ток проходит, он повторяет, и Чонгук поднимает свои глаза. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стал папой моего сына, — вглядывается в бездну напротив. — Подари мне его и дай на мгновение почувствовать твое тепло, а после можешь забрать мою жизнь, — Чонгук не понимает одного, как эта машина для убийств может говорить такие речи. Чонгук находится в его доме уже приличное время, но Юнги ни разу не тронул его в плане близости, хотя мог. — Рожать от убийцы? Думаешь, кто-то на такое согласится? — Юнги игнорирует больно царапающие душу слова и, отпустив омегу, меняет позу, упираясь руками по обе стороны головы. — Меня желающие не интересуют, главное, чего хочу я, и я хочу получить ребенка от тебя, — признается альфа. — У тебя не будет от меня ничего, — говорит он ему прямо в лицо, — Мин Юнги, ты для меня совершенно чужой человек. Мне безразличен твой дворец, как и ты сам, и твои прихоти, — Юнги застывает, будто пригвожденный чужой неприязнью, потеряв дар речи. Чонгук — яд для Юнги, проникающий в кровь, отравляющий все вокруг, дарующий обманчивую иллюзию скорого избавления. Но он же, как и противоядие, исцеляет, проникая в самые глубины души. Чонгук отвергает его, даже не пытаясь понять этой любви, он ослеплен эгоизмом альфы, лишившим его дома. Юнги же открывал душу, прокладывая пути к его лучшей жизни, он ждал, что тот протянет руку, залечит раны, успокоит и пообещает быть рядом, ответив взаимностью. — Я настолько тебе ненавистен, что ты предпочитаешь кого угодно рядом, но только не меня? — Юнги боится услышать ответ, потому что знает наперед, он видит его в глазах омеги. — Да, — одно слово, и сердце альфы вновь возвращается на десятки лет назад. Туда, где оно когда-то умирало дважды. — Верни меня к родным. Не заставляй меня проклинать тебя всей душой. Не говоря ни слова, Юнги резко хватает Чонгука за запястье и тянет за собой к выходу. Чонгук спотыкается, едва успевая за альфой, который буквально тащит омегу к долгожданной свободе. Он сумел растопить лед в его сердце, он был настойчив и добился своего. Однако вместо ожидаемого ликования Чонгук ощущает лишь смутное беспокойство. Возможно, причина в той мимолетной тени… боли, что он успел заметить в глубине его глаз? Чонгук не может понять. Юнги спешно ведет парня к машине. Усадив на пассажирское сиденье, сам занимает место водителя и, застегнув пуговицы рубашки, резко трогается с места, опытно выкручивая руль, едва не задев цветочные клумбы. Чонгук в страхе цепляется за ручку дверцы, стараясь следить за дорогой и избегать взгляда на альфу. Невозможно понять, какие чувства сейчас владеют Юнги, но что-то подсказывает, что ничего хорошего ждать не стоит. Дорога занимает десять минут, и Чонгук узнает путь по мере приближения, Юнги везет его домой. Домой… — Останови тут, — прокашливается Чонгук. — Я сам дойду. — Нет, — сворачивает в нужном направлении альфа. — Я довезу. Детский смех не разносится по дворам, на улицах ни души; пустые здания кажутся неприветливыми и заброшенными. Чонгук старается не думать о плохом, отмахивается и чуть не врезается в приборную панель, когда резко затормозивший автомобиль останавливается прямо напротив родительского дома. Чонгук мнется: вылететь поскорее или попрощаться? Юнги опережает его. — Чонгук, — привлекает внимание альфа. — Не торопись и подумай, — разглядывает свою руку на руле альфа. — Подумай, прежде чем выйти и оставить меня, — оборачивается к нему. — Мое сердце выбрало тебя, — вглядывается в непонимающие глаза с радужкой страха. — Ты мой, и ты всегда будешь со мной, — выносит вердикт Юнги, буквально вырезая тупым ножом по букве на нежной коже омеги. Юнги надеется, что Чонгук примет правильное решение, поймет и потребует отвезти обратно в их замок любви, но омега вновь разочаровывает. Чонгук снова ошибается, выбирая не того, кто готов ради него бороться со всем миром. Чонгук бросает взгляд на притихшего альфу, с сомнением проверяя дверную ручку. Щелчок. — Выходи, — отворачивается от парня Юнги. Чонгук ощущает тяжелый, обжигающий взгляд в спину, замирает от страха быть схваченным или осознать, что все — лишь сон. Под пристальным наблюдением он ступает на асфальт, разглядывая пустынный ландшафт, и даже когда уверенно направляется к дому, оглядывается. Чонгук видит неподвижную фигуру мужчины и, набравшись смелости, бросается в бег. В доме никого нет. В панике Чонгук носится по комнатам, переворачивая все вверх дном, и, проносясь по коридору, буквально врастает в пол, ощущая чужое присутствие. В дверях стоит Юнги. Его взгляд, как у хищника, выслеживающего добычу, пронзает Чонгука насквозь. Молчание альфы давит, заставляя кожу покрываться мурашками. И тут Чонгук все осознает. — Где они? — хрипит он, чувствуя, как першит в горле. Юнги хранит молчание, лишь едва заметно приподнимая уголки губ в ухмылке, и делает шаг вперед. От этого жеста Чонгука передергивает. — Ответь, где мои родители? — повторяет омега, отступая по коридору в сторону кухни. Внутри Чонгука стремительно поднимается волна гнева, смешанного со страхом. Юнги не собирался его так просто отпускать. В доме царит давящая тишина и омега, затаив дыхание, ждет ответа. Ждет, непонятно чего. — Ты убил их, — произносит он, не понимая, как он все еще может устоять на ногах. Юнги приближается к Чонгуку, загоняя в угол к стене. Омега пятится, отказываясь верить в то, что он лишил жизни его родителей. — Ты не мог, — слова застревают в горле, задушенные паникой и неверием. — Где? Быстро скажи, где они! — смотрит в глаза альфы, ищет хоть искру сочувствия, но видит лишь сталь. Сталь, которая режет больнее любого клинка. Юнги любуется неподдельным страхом и даже немного огорчен, ведь из-за непослушания и его отказа он был вынужден все это устроить. Альфа — словно лед, обжигающий до костей. Он медленно поднимает руку и касается щеки Чонгука. Одно легкое касание, которое должно было бы успокоить, заставляет парня забиться в истерике. — Нет… нет, это не может быть правдой, — кричит он ему в лицо, пытаясь отползти подальше от Юнги, но спиной упирается в холодную стену под напором. Родная, уютная гостиная, где когда-то пахло яблочным пирогом и звучал смех, теперь казалась зловещим склепом. Мир вокруг Чонгука уничтожается. В голове будто пленка из обрывков воспоминаний о родителях, об их любящих улыбках, о теплых объятиях. Все это было отнято, уничтожено одним человеком. Человеком, который, даже не будучи Богом, смог в один миг все отнять, просто разрушить. К истерике омеги добавляется и уходящее сознание, оставляя после себя лишь густую, непроницаемую тьму. Чонгук обмякает в заботливых руках альфы, и его, словно пушинку, поднимают и относят на диван. — Думал, я позволю тебе так просто уйти? Думал, я забуду твой запах, твою кожу, твою… принадлежность мне? — мирный голос Юнги, но тон в нем бьет как хлыст. — Ты… ты убил их, — бредит омега, не раскрывая век. — Отнял, — злость на Юнги, на себя, на весь этот мир, который так жесток, пробирается прямо через сон. Юнги впитывает каждое слово, полюбовно перебирая пряди, и усмехается. — Чудовище, — пальцы обводят контур губ, касания становятся более настойчивыми, проникающими. — Чудовище, которое охраняет замок с принцессой, Чонгук? — касается губами его лба. — Те сказки, которые тебе читали на ночь, всегда заканчивались хорошо? Там принц убивал монстра, верно? Не спорю, возможно, в жизни бывает так же, но не для всех. Нынешние принцы даже трахать не умеют, потому что предпочитают принцесс с резиновым членом в своей жопе, — спокойно объясняет, разглядывая мирное личико. — Однажды ты поймешь, что по жизни лучше выбирать надежное чудовище, нежели ванильных альфачей, — усмехается Юнги. — Начнешь мечтать о сильном альфе, о защитнике. Начнешь мечтать обо мне. Не отвергай меня, — оставляет легкий поцелуй на манящих губах, и отстранившись, поднимается на ноги, следует на выход. — Отмени эвакуацию, — говорит альфа, покинув дом. — Босс, а что делать с омегой? — Ничего, — оглядывается Юнги и двигается к ожидающей его машине. Внедорожник трогается, оставляя позади дом и вопросы без ответов. Юнги расслабляется, откидываясь на спинку кресла и смыкая веки. В воздухе все еще ощущается аромат омеги, навязчивый и приторный, подобно густому сиропу. В этом запахе сплетаются оттенки ужаса и безысходности, перекрываемые легкими шоколадными обертонами. Чонгук просыпается и не сразу понимает, что и где находится, первое, что он видит, — это обеспокоенные глаза родителей, и начинает вспоминать все, что происходило до. Обрывки воспоминаний, как осколки разбитого зеркала, всплывают в голове: особняк, машина, альфа на пороге, мысль о смерти родителей, а после темнота и сон о чудовище, которое спасает его. — Сынок, ты очнулся! Слава богу, ты дома! — восклицает Ирэн, сжимая руку сына со слезами на глазах. Рядом стоящий отец не сдерживает улыбки, в его глазах читается такое же облегчение и тревога. Чонгук пытается что-то сказать, но пересохшее горло не позволяет, из-за чего получается лишь невнятное мычание. Ирэн тут же подносит к губам сына стакан воды. — Что случилось? Где вы были? — сделав глоток, с трудом присаживается и тут же оказывается в крепких объятьях. — Где он? — поглядывает на них омега, замечая их смятение. — Когда мы пришли, то ты был тут один, — начинает Ирэн. — Он же ничего тебе не сделал? Мы так долго искали тебя, обратились в… — Где вы были? — не понимает Чонгук. — Мы были дома, когда постучались и сообщили о срочной эвакуации, — рассказывает омега. — Весь район вывезли второпях, даже ничего не объяснив, и нас забрали в том числе, мы ждали вместе с другими, и когда сказали, что все в порядке, а когда пришли домой, заметили тебя, но не стали будить, — Чонгук смотрит на ночь за окном. — Сколько я спал? — интересуется Чонгук, ощущая себя немного потерянным во времени. — Ты проспал весь день, — Ирэн вздыхает и присаживается на край кровати, поправляя одеяло. — Говорили о какой-то угрозе, бомбе, возможно. Точно никто не знает. Главное, что все обошлось, и нас вернули. Но мы очень испугались, когда тебя нашли в доме, — убирает прядку с личика омеги. — Почему и как он привез тебя сюда, зная, что тут угроза. — Угрозу он устроил для вас, — перебивает Чонгук. — Когда он привез меня, я думал, вы умерли, не мог найти вас, кричал на него. — Этот разбойник у меня за все ответит! — гневно вмешивается отец Чонгука. — Как же хорошо, что он испугался властей и решил тебя вернуть! — Испугался? — хмурится омега. — Твой отец понял, что полиция не пойдет против Мина и пошел к вышестоящим. — Да, испугался, сын. Он же не дурак, понимает, что долго его прикрывать не будут. Отец поднял такой шум, что Мину стало не до тебя. Ему пришлось выбирать между тюрьмой и тем, чтобы тебя вернуть. Выбор очевиден, не так ли? Чонгук молчит, переваривая информацию. Он всегда думал, что Мин всемогущ, что ему никто не указ. Осознание того, что даже у него есть предел вседозволенности, немного успокаивает. — Я счастлив, что ты вернулся домой, сын, — говорит Ирэн, крепко обнимая его. — Больше я тебя никому не позволю забрать. А с Мином мы еще поквитаемся, можешь не сомневаться. Он ответит за каждую секунду, проведенную тобой в неволе. Чонгук прижимается к папе и впервые за долгое время ощущает себя защищенным. Он благодарен им за стойкость, за то, что они не прекратили борьбу за него. Омега знает, что не одинок и у него есть семья, которая всегда будет рядом. Они вместе все преодолеют, но почему душа не радуется? Чонгуку как будто пусто, чего-то не хватает, а Юнги не выходит из головы. Воспоминания об альфе всплывают в голове, как будто кадры старого фильма. Его хриплый голос, острый взгляд, дерзкая ухмылка — все это преследует Чонгука с момента пробуждения. Он помнит, как боялся Юнги, как ненавидел его, а сейчас ничего нет. Нет его. Эта двойственность разрывает омегу на части. Альфа — эта пустота, что разъедает изнутри, словно кислота, и даже тепло родительских объятий не заполняет его. Чонгук понимает, что ему не хватает чего-то большего, чем просто семьи. Ему не хватает той искры, той страсти, той бури эмоций, что он испытывал рядом с Юнги. Сейчас, когда его нет, Чонгук осознает, что это то, чего он хотел, то, что требовал. Свой дом, свою прежнюю жизнь и быть подальше — альфа выполнил, тогда почему нет чувства удовлетворения? — Почему я не счастлив, — шепчет Чонгук, поглядывая на то место, где в последний раз находился рядом с ним. Первые дни после возвращения домой были окутаны странной тишиной. Чонгук изо всех сил пытался вести себя как обычно: улыбался, брался за любую работу по дому. Однако в глазах родителей он замечал опасения и замешательство. Они будто понимали, что что-то изменилось, ощущали повисшее в воздухе напряжение. Постоянное присутствие черной машины под окном лишь подливало масла в огонь их беспокойства. Месяц в отчем доме тянулся для омеги будто вечность. Сначала Чонгук искал его отражение в темнеющих окнах, словно там, в ночной глади, прятался ускользающий образ Юнги. Потом, выходя на прогулки, вглядывался в лица прохожих, в номера проезжающих машин, с отчаянной надеждой увидеть знакомый силуэт, уловить хоть намек на его присутствие. Вечера же превращались в пытку: каждый шорох за дверью комнаты заставлял сердце подпрыгивать к горлу, рождая призрачные надежды. В конце концов, мучительное осознание настигло Чонгука — он скучает. Скучает до боли в груди, до невозможности дышать полной грудью. Так больше продолжаться не может. Он должен открыть правду семье, рассказать обо всем, что произошло. Чонгуку нужен Юнги. Нужен до головокружения. Нужен его тихий, успокаивающий тон голоса, нужно предвкушение встречи в стенах его огромного, немноголюдного особняка, нужен даже тот повар, с которым омега часами пропадал на кухне, делясь секретами под уютный аккомпанемент аппетитных ароматов. Теперь Юнги нет. А вместе с ним ушла часть Чонгука, та темная сторона, которую он так яростно отрицал, но которая всегда была рядом. Омега чувствовал себя опустошенным, будто бы из него вырвали орган, оставив лишь кровоточащую рану. Боль была невыносимой, но в ней чувствовалось и облегчение, Юнги больше не сможет причинить вред, который так отпугивал Чонгука. Он больше не будет шептать демонические слова в его ухо, не будет пытаться сбить с истинного пути. Но какой ценой?

Чонгук потерял не просто чудовище, но и частичку себя.