Dive

Я снова ловлю себя на том, что слишком долго смотрю в одну точку. Ничего не происходит, но время, кажется, утекло. Не знаю, сколько. Пять минут? Десять? Целая жизнь? Трещины, о которых я думал, остаются где-то за спиной, но их шёпот ещё звенит в ушах. — Ты в порядке? — голос обрушивается внезапно, словно кто-то распахнул дверь в тёмную комнату и впустил яркий свет. Я моргаю. Раз, два. Пытаюсь вернуться туда, где всё «как надо», где я улыбаюсь, отвечаю, двигаюсь. Но внутри — пустота, слишком густая, чтобы её можно было скрыть мгновенно. — Всё нормально, — слова выходят автоматически, чужим голосом. Человек напротив что-то говорит дальше. Я вижу движение губ, лёгкий наклон головы, но смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Я киваю в нужных местах, не слушая. И только когда этот кто-то отводит взгляд, я понимаю: я даже не помню, какого цвета у него волосы или глаза. Голос возвращается ко мне обрывками. То ближе, то будто издалека. Слова тихие, без нажима. Но в них есть что-то, что мне сейчас особенно тяжело слышать. Не любопытство. Скорее та устойчивая мягкость, от которой всегда становится не по себе, потому что она опаснее прямого вопроса. — Ты выглядишь уставшим, — произносит он, и я понимаю, что он уже давно смотрит на меня. Не мимо. Не скользя. Прямо. Я отвожу взгляд. Не потому, что хочу что-то скрыть. Просто этот прямой взгляд бьёт куда глубже, чем я готов выдержать. Вижу край его рукава, слегка помятый, и цепляюсь за этот пустяк, чтобы не встречаться глазами. — Всё в порядке, — повторяю, уже чувствуя, как эта фраза становится щитом. Щитом, который он, кажется, видит насквозь. Он снова что-то говорит, и в его голосе появляется то, что я ненавижу: осторожность. Будто он знает, что любое неверное слово может стать тем самым толчком, который расколет меня на части. И я понимаю: он один из немногих, кто заметил бы, если бы я исчез. И именно поэтому с ним тяжелее всего. Вижу край его худи: мягкая ткань, чуть затёртая на манжетах. Запах парфюма, который я давно запомнил, смешанный с чем-то домашним, тёплым. — Всё в порядке, — снова повторяю. Он улыбается — не той широкой улыбкой, которую знают все, а тихой, едва заметной. — Ты так говоришь, будто хочешь, чтобы я отстал. Я ничего не отвечаю. Но он остаётся рядом, не задаёт лишних вопросов. И именно это хуже любых слов. Потому что в этой тишине я слишком остро понимаю: это Хосок. И он, в отличие от всех остальных, заметил бы, если бы меня вдруг не стало. Тишина между нами тянется слишком долго. Я уже начинаю думать, что он не скажет больше ни слова. Но Хосок всегда умеет выбрать момент. — Ты ведь уже давно не чувствуешь себя живым, да? Фраза падает на меня, как камень в воду. Тихо, но с тяжёлым, медленным погружением, от которого по всему телу расходятся круги. Я не смотрю на него. Просто сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Я же сказал, всё в порядке, — голос срывается на полуслове. Это не крик, но и не спокойствие. Что-то странное, между. Он не отводит взгляда. Просто чуть наклоняет голову, будто пытается заглянуть вглубь. — Я вижу. — В этих двух словах нет ни упрёка, ни жалости. Только простое, обжигающее знание. И вот тогда что-то внутри меня дрожит. Не рушится, пока нет. Но дрожит. Потому что он прав. И потому что мне страшно, что он это понял. Я отвожу взгляд первым. Резко, как будто его слова обожгли сетчатку. Вдох, слишком резкий, и воздух будто застревает в груди. — Мне нужно идти, — произношу, не глядя на него. Не важно куда, главное подальше. Делаю шаг в сторону, и этот шаг гулко отдаётся в висках. Он не пытается меня остановить. Не хватает за руку, не зовёт по имени. И именно это давит сильнее любых попыток удержать. Потому что его молчание — не равнодушие. Оно как взгляд, который я чувствую спиной, даже когда не вижу. Коридор кажется слишком длинным. Свет слишком ярким. Звуки, как под водой, глухие и вязкие. Каждый шаг даётся так, будто я тащу за собой что-то тяжёлое, невидимое. Но дальше не легче. Там нет выхода. Только другое пространство, в котором я снова остаюсь наедине с тем, что внутри. И это страшнее, чем его слова. Потому что в этой тишине они продолжают звучать. Ты ведь уже давно не чувствуешь себя живым, да? Я стараюсь выкинуть их из головы, но они впиваются, как шипы. И чем сильнее пытаюсь вытолкнуть, тем глубже они врастают. Я думаю, что хочу тишины. Но когда она приходит, я понимаю, что она только усиливает шум внутри.... …Шум, в котором нет ни мелодии, ни смысла. Только гул. Тяжёлый, вязкий, разрастающийся от груди к горлу, к вискам. Пока не остаётся ничего, кроме одного желания: исчезнуть хотя бы на мгновение. Перестать чувствовать, думать, быть. Просто не быть. Я добираюсь до гримёрки, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Пальцы дрожат. Дыхание сбивается. Всё внутри будто вибрирует от напряжения, которое не находит выхода. На секунду мне кажется, что я сейчас закричу. Не от боли. От переполненности. От этой тошнотворной смеси бессилия, страха и злости, которая не имеет имени, но давит на грудь, как бетонная плита. Я сажусь. Нет, скорее оседаю на пол. Холодный линолеум под ладонями. Тишина. Такая хрупкая, что кажется, если пошевелиться, она разобьётся. И всё-таки я шевелюсь. Протягиваю руку к зеркалу напротив и касаюсь его пальцами. Сквозь отражение смотрит кто-то, кого я почти не узнаю. Тот же силуэт, те же черты. Но взгляд... Пустой. Не потухший. Хуже. Беззвучный. Как будто внутри нет ничего, что хотело бы смотреть назад. Я сжимаю кулак. Потом другой. Ногти снова врезаются в кожу. На секунду появляется иллюзия контроля, как будто если удерживать себя достаточно крепко, всё не развалится. Но трещины уже есть. И я их чувствую. Я вспоминаю, как Хосок смотрел на меня. Не с жалостью, не с тревогой: с пониманием. Это страшно. Потому что если кто-то видит, значит, всё это на самом деле. Значит, я действительно на грани, а не просто устал, не просто «временно выбился из сил». И в голове звучит его голос. Тихо, без нажима: — Ты ведь уже давно не чувствуешь себя живым, да? Я хочу закричать, чтобы заглушить этот вопрос. Хочу ударить по зеркалу, чтобы в нём больше не видеть себя. Но не делаю ни того, ни другого. Просто продолжаю сидеть, как выжатая оболочка. За дверью слышу шаги. Кто-то проходит мимо. Кто-то смеётся. Кто-то живёт. Всё продолжается. Съёмки. Камеры. Грим. График. И я часть этого. До тех пор, пока могу держаться. Телефон вибрирует в кармане. Одно сообщение. Хосок: «Я рядом. Не сейчас, так позже. Но рядом. Не забывай это.» Не банальные слова. Не пустое «держись». Просто факт. Тихий, как его голос. Но почему-то именно он, будто якорь, который не даёт мне совсем уйти под воду. Я закрываю глаза. Делая это не ради отдыха, а чтобы хоть на миг отключиться от всего. И в темноте, под веками, мне начинает казаться, что я слышу музыку. Не ту, что звучит на сцене, не ту, что мы пишем, а другую — еле уловимую, едва живую. Почти как дыхание. Я не знаю, откуда она. Изнутри или снаружи. Но впервые за долгое время я не пытаюсь её заглушить. Я просто сижу. И слушаю. Потому что, может быть, если прислушиваться достаточно долго, можно вспомнить, каково это: чувствовать.