Анатоль

      Запись 384в:       Анатоль сидит в каком-то плохо освещённом помещении. Он любезно обвёл камерой покругу, явно с целью показать убранство. К сожалению, видно было разительно ничего. Единственным источником света был монитор с бесчисленным количеством каких-то окошек, которые при приближении оказались камерами наблюдения в палатах больницы. Той самой, в которой лежал Бер и впоследствии я. О, так вот и Берилл, в единственной не пустой комнате, рядом с которой в системе слежения числилось какое-то чёрное пятно. Стало быть, тут и сидит Анатоль, зашторившись (не был же свет включен просто так везде? Значит, в других комнатах это был свет с улицы).       Анатоль приближает изображение. Берилл беспокойно сереет на белоснежной постели, схватившись за простыню, к которой ненароком проникаешься сочувствием.       «Как же больно!» — трудно разобрать из-за плохого качества звука помноженного на громкость. — «Больно!»       Анатоль громко зевает, но тут же объясняется: «Я не спал трое суток». Немудрено с таким-то объёмом работы и неуёмными амбициями.       Слышен щелчок выключателя, и с небольшой задержкой Берилл вздрагивает, делает несколько последовательных глубоких вдохов и закрывает глаза. К почти синим щекам приливает кровь, по ним же текут слёзы беспрерывным потоком.       «Лучше бы я умер», — говорит он отчаянно. Анатоль сжимает свободную руку в кулак. Его эти слова явно задели. Он тянется к кнопке, расположенной рядом с микрофоном, и говорит вымучино-сдерженно:       «Потерпи ещё немножко. Ты уже почти здоров. Если бы болезнь прогрессировала, было бы больнее».       «Я уже совсем здоров, не надо меня больше лечить», — так это было лечение! Ага, вот оно что. — «Почему меня не выписывают?»       «Лучше полежать ещё, чтобы болезнь не вернулась. А решать варианты ты можешь и здесь».       «Я не буду ничего решать, мне больно…»       «Сам сказал, что совсем здоров», — тон Анатоля приобретает ранее не замеченную строгость, — «Так что будь добр, иди и решай варианты, пока я не встал и носом тебя в них не тыкнул».       Берилл со скрипом топает до стола и открывает типовой решебник с тетрадкой в клеточку.       «Я приду послезавтра. Прорешай всё до пятьдесят третьей страницы».       «Но мы ведь только-»       «Я сказал: до пятьдесят третьей страницы».       «Хорошо, сделаю».       «Отлично. Завтра к тебе в палату положат Виктора, разговаривать с ним не смей».       «Что?!» — непонятно, какую именно эмоцию содержит в себе этот крик, и уточнить не получилось бы: Анатоль выключает звук и выходит из комнаты, крутя на пальце связку ключей. Он поворачивает камеру на себя и хвастается как ни в чём не бывало:       «Я поставил оператор в больницу. И ещё в несколько мест, просто на всякий случай. Нужно расширяться».       Вокруг ужасно тихо, так что шаги раздаются раскатами грома по коридору. Толик шагает с выпяченной грудью, пока не теряет равновесие и не падает, роняя камеру, которая успевает запечатлеть не только то, как неловко Анатоль поднимается, но и то, что он ходит в туфлях на высоком каблуке. Для контекста: в начале века мужчины не носили именно такую обувь. Не было принято, так же как и носить юбки, например (поэтому, кстати, до сих пор традиционная одежда жениха — это именно костюм, хотя казалось бы, платье куда более торжественно). Единственное, что могло заставить парня надеть каблуки, хотя бы скрытно — желание казаться выше, и не мне вам рассказывать, какие у Анатоля комплексы по поводу роста.       «Да блядь!» — он поднимается и отшвыривает туфли в сторону, только потом тянется за камерой.       Конец записи.       Пояснение отсутствия записи 385в в Издании II: Что попало в интернет уже никогда не пропадёт, это правда, но хотя бы из своей книги я предпочту убрать описание записи, которое получилось слишком неудачно похабным при том, что затрагивало не меня, но лично знакомого мне человека, который уже сто раз успел пожалеть о том, что дал разрешение на публикацию этих материалов. Чтобы вам было менее интересно искать, вот краткая сводка: Анатоль хвастается результатами своей методики, отработанной на Кире, и выглядит это очень грустно и отвратительно. На случай, если это только раззадорило ваше любопытство: ничего отдалённо эротичного там нет (всё-таки у Анатоля было пунктик конкретно на мне), просто мерзость в чистом виде. Вставляя её, я хотел склонить читателя на свою сторону в очередной раз, но, похоже, переборщил.       Запись 386в:       Анатоль весь красный от смущения, злости и, кажется, ещё чего-то.       «Я не понимаю, что происходит со мной, что я делаю вообще? Что я делаю? Что со мной?!».       Он закрывает глаза левой рукой и чуть ли не плачет.       «Я его убью, я его закопаю, уничтожу. Вот он рядом, и сразу как с ума схожу, вот настолько он меня раздражает».       Так это ещё и я виноват? Может ещё скажешь спровоцировал?       «Я рехнулся, я на себе проверял имитационную реальность чтобы… Чтобы… Его там сделать нормальным… Сегодня пригодилось, кстати, на нём и использовал», — речь идёт, скорее всего, о той галлюцинации, которая нашла на меня во второй день, и я боюсь представить, что он с ней делал и кто ему в этом помогал.       «И Берилла мне тоже задушить хочется. Как он мог с ним связаться? С этой бестолочью немытой? Почему он всё портит?!»       Конец записи.       Запись 389в:       Анатоль держит в руках невообразимый для себя предмет: «Дети капитана гранта. Двадцать тысяч лье под водой. Таинственный остров», Жюль Верн, потрёпанное издание, явно библиотечное.       «Я когда-нибудь убью себя, но сначала убью этого гадёныша. Особенно убью, если он обманул меня, и никаких подводных лодок тут нет.»       Анатоль открывает книгу, и его глаза прыгают по строкам, как маятники частов, только с периодом не в две секунды, а гораздо-гораздо меньше. Перелистывает страницы он тоже весьма стремительно, и со стороны может показаться, что он притворяется, но меняющееся выражение лица выдаёт возрастающую заинтересованность. Анатоль читает молча ровно двадцать минут пятнадцать секунд, и это походило на вырезку из какого-то любительского артхаусного фильма.       Когда Анатоль отложил книгу в сторону, я испугался: неужели уже всё прочитал? Но вместо этого Толик как-то по дурацки задирает нос и утвердительно кивает:       «Там есть подводная лодка».       Затем он демонстративно откладывает книгу в сторону и скрещивает руки на груди, явно чувствуя себя проигравшим, и на камере, словно на рентген-снимке, видно, как в голове происходит попытка в какое-то умозаключение.       «Ну-ка, а в каком году написана книга?» — внезапно соображает он и лезет в Гугл на ноутбуке за ответом. Затем он задаёт ещё какой-то вопрос и ехидно улыбается.       «Первая цельнометаллическая подводная лодка была изобретена в 1834 году, а книжка 1870 года. И кого он хотел обмануть?»       (Справедливости ради, я тогда не обманывал, а добросовестно заблуждался, потому что сам верил в этот миф. Жюль Верн не придумывал схему подводной лодки, но сильно популяризировал образ военного подводного судна).       Анатоль победоносно вздымает книжку вверх, и неизвестно, в чём была его оригинальная задумка: кинуть ли её, как обычно, или просто угрожающе потрясти над головой — этим идеям в любом случае не удалось бы совершиться, ведь хлипкая бумажная обложка не выдержала и оторвалась, обнажив желтизну страниц.       Анатоль испуганно смотрит на результат своего легкомыслия. Руки трясутся, он пытается как-то приспособить обложку к блоку текста, но всё тщетно.       «И как я теперь… Я же…» — Бедненький, испугался, что в библиотеке отругают.       Не сумев починить книжку голыми руками, Толик решил вооружиться клеем и скотчем, но ничего толкового из этого не вышло. Ещё сильнее расстроившись, он отложил книжку в сторону, сел на пол и обхватил руками колени.       «Ничего-ничего, я знаю, что буду делать… Я уже придумал…»       Не поленюсь отметить, что ничего он не придумал, иначе сказал бы вслух обязательно.       Конец записи.       Запись 395в:       У Анатоля такой серьёзный вид, что аж смешно становится.       «Берилл и этот… Совсем пропали. Я не знаю, где они там пропадают, чем они занимаются, и знать не хочу!» — последнее он адресовывает куда-то в воздух, будто прямо в этот момент некто сидит на потолке и предлагает те самые бесценные знания.       «Берилл сегодня приходил забрать вещи, я должен был его запереть и не выпускать к чёртовой матери! А ещё он такие вещи говорит: твои методы слишком ужасные. Да что ты говоришь! Не нравится ему! Да неужели ты не понимаешь, что это не-об-хо-ди-мо! Он столько лет слушал и поддакивал, а теперь его это пугает! Глобалкластер пукает, мерзко тебе. Сделать рывок в методах обработки информации — это приоритет. Человеческий мозг обрабатывает такое количество информации, что больно смотреть, как такой ресурс пропадает. Понимаешь, что я имею в виду? Первый шаг — передача информации непосредственно в мозг. Второй шаг — добыча информации из мозга. Третий шаг — автоматизация процесса и объединение в кластер, который по производительности сможет обойти все современные суперкомпьютеры. При таких вычислительных мощностях все — даже самые невероятные — планы осуществимы! Мы достигнем того, что человек не оценит, но вот человечество! Человечество достигнет таких высот, о которых до этого мечтать нельзя было! А он боится людям в мозг провода вставлять. Мультиков насмотрелся, добреньким стал, каждая жизнь ценна у него. Не ценна! Не ценна! Преступники, обманщики, эгоисты жизни не заслуживают, потому что портят жизнь другим, разве так сложно это понять? В адекватной системе морали таких нужно истреблять, а я милосерднее, я им дам возможность существовать и приносить пользу. Нужно доказывать, что ты достоин жить, а тех, кто не смог, нельзя жалеть.       Это всё Витенька на него повлиял со своими книгами человеколюбивыми, не могу успокоиться. Обоих придушил бы».       Затем, поняв, что погорячился, он взял слова назад:       «Нет, обоих не надо. Вот Витеньку придушу — галстуком. Вот так возьму его за волосы», — Анатоль сжимает кулак и тянет наверх, — «Обмотаю вокруг шеи и…»       На самом интересном месте он прерывается, крутит у виска своей же придури и отступает: «Нет, нет-нет-нет, не стоит. Всё-таки ему можно позволить существовать, хороший мозг пропадает».       Конец записи.       Запись 400в:       «Мне было нечего делать, и я почитал книжку дальше», — как будто мы тебе поверим! Не спишь сутками, туда-сюда мотаешься, и то, и другое, и третье делаешь, а тут вдруг появилась свободная минутка, которую ты потратил на беллетристику, которую всю жизнь хаял последними словами.       «Я… Я бы хотел, чтобы Немо был настоящим. Чтобы я мог встретиться с ним. Я чувствую, что он бы меня понял», — весьма поспешное суждение, но кто я такой, чтобы разрушать что-то настолько трогательное, как первый любимый персонаж из первой прочитанной книги.       «У меня есть кое-какая идея, но я не уверен, что она сработает. Если я, ну, если я попробую каким-то образом изменить структуру меланина… Да нет, я сейчас скажу какую-нибудь глупость, лучше просто куплю краску для волос».       Вы не ослышались, вернее не очитались. Современный образ Анатоля во многом основывается на этом решении один раз податься в косплееры. Уж не знаю, получилось ли у него в итоге изменить структуру ДНК с блондина на брюнета, или он когда-то выиграл пожизненный запас Шварцкопфа (скорее всего первое), но образ он поддерживает до сих пор и очень успешно. Выглядит весьма эффектно, что просто необходимо для главы культа имени себя.       Конец записи.       Итак, это была последняя запись у меня на руках. Очень хотелось узнать, что было в голове Анатоля после неё, но ничего не поделаешь. Могу только добавить, что, по словам очевидцев, в тот день, когда я отобрал ноутбук и Толик выбежал без верхней одежды за мной на мороз, он очень громко кричал у подъезда пару слов: «Бестолочь» и «Господи». На него обратили внимание и решили помочь дети и внуки соседских бабуль, которые знали Толеньку в лицо как самого порядочного в подъезде, и списать на белую горячку неподобающее поведение такого вежливого студента не получилось бы при всём желании. Ему было плохо, но объяснить, где болит, он не мог, только и повторял: «Нравится, а я нет!»       Я не сразу сообразил, что тот раз не был последним. когда мы встретились лично. Сложив два и два, я понял, что тот брюнет, с которым мы с Бериллом столкнулись в лифте, когда убегали от Ани, был как раз сменивший имидж Толик. Его волосы были не только непривычного цвета, но и уложены были непривычно, а больше всего сбивали с толку зелёные-зелёные глаза: очевидно, цветные линзы с диоптриями. Уж не знаю, с чего Анатоль решил, что у индуса Немо зелёные глаза; тут остаётся только гадать: то ли он вдохновлялся чем-то другим при выборе цвета, то ли он не дочитал хотя бы эту книгу, я уж молчу о «Таинственном Острове», то ли просто цвет ему понравился пуще остальных и скрытых смыслов тут нет. В любом случае, маскировка отменная, и я так бы и пребывал в счастливом неведении, если бы не услышал из первых уст.