Анатоль

      Запись 205б:       Толя сидит в своей новой рубашке, которая уже не выглядит так блистательно: вся в грязи, сбоку порвана, рукав отошёл по швам и держится на одной воле божьей. Картину дополнял синяк под глазом и треснутые очки, которые Толя держит в левой руке.       «Не надо было на мальчишек кричать. Они всё равно тупые, не поняли бы», — он как-то болезненно шмыгает носом, но не плачет: в нос прилетело, скорее всего, — «Мама сказала, она с их родителей не слезет, пока их не посадят. Тому в кепке как раз четырнадцать недавно было, значит его могут в тюрьму отправить».       Небольшая историческая справка: в начале двухтысячных детей старше четырнадцати, но младше восемнадцати могли отправить в воспитательную колонию — это не совсем то же самое, что и тюрьма, но относительно похоже. Правда, за единичную уличную драку в воспитательную колонию посадить вряд ли могли бы.       «Почему люди такие злые? Они же обладают разумом, они единственные осознанные существа. Возможно во всей Вселенной. А они дерутся, как вонючие орангутанги, из леса не вылезли как будто…»       Не знаю, как он из разборки с мальчишками вышел именно к этой теме, но осмелюсь предположить, что это был просто повод поговорить о том, что действительно волнует.       «Я недавно узнал, от чего баба Вася умерла. Она пыталась лечить больное сердце водой, которую держала у телевизора. Потом дед всё-таки отправил её в больницу, но там поставили не тот диагноз, а когда поняли, в чём дело, стало слишком поздно. Папа винит во всём врачей, но продолжает с ними работать, дед Арсений винит телевизор, но продолжает его смотреть. У них просто смелости не хватает признаться, что бабушка сама во всём виновата. Она сама поверила в эту чушь, хотя у неё было высшее образование и мозг, которым она могла бы догадаться, что её обманывают. Конечно, виноваты и те, кто показывал это по телевизору, но у них хватает ума не вестись на такую же чушь. Лучше умереть, чем жить настолько тупым».       Он поднимается со своего места и уже не заботится о том, чтобы его было видно в кадре, а расхаживает из стороны в сторону по комнате. Когда же он входил в кадр, мне становилось не по себе. Пока смотрел, я узнавал каждый жест, потому что уже видел их вживую: характерная жестикуляция сформировалась у него уже в этом возрасте и осталось такой на всю жизнь.       «Я долго думал, почему я вообще так напугался этой инверсии и почему мне было так важно всех спасти. Это потому что я боялся смерти и любил людей, а теперь ни того, ни другого. Я ненавижу людей. Им был дан такой дар — интеллект, а они его просто так растрачивают. Если бы у них единственных из животных были ноги, они бы использовали их только для того, чтобы сидеть. А те немногие, кто пытаются что-то сделать — ради чего? Ради вот этих всех?» — Толя дёрнул за свой оторванный рукав, и последний держащий его шовчик оторвался. Глянув так удивлённо, будто не предполагал, что такое в принципе возможно, Анатоль кинул кусок ткани на пол и скрестил руки на груди.       «Если даже будет шанс всех спасти, я не стану ничего делать. Ощущение, будто я застрял в вольере с макаками, и кроме как лупасить друг друга палками они ничего не умеют. А тех макак, которые больше остальных знают, они заставляют делать палки подлиннее и потяжелее. И эти палки они собирают с деревьев, а когда палки кончатся, фруктам будет не на чем расти, и они с голоду помрут, потому что тратили столько времени на всякую ерунду, а могли все вместе собраться и понять, как открыть вольер и всем вместе уйти».       Довольно прямолинейная метафора, но весьма находчивая, если спросите меня, особенно как для ребёнка, который ни одной художественной книжки за жизни не прочитал. Правда, придумал он её не на ходу, а заранее, и ещё сто раз использовал повторно.       «Кому будет плохо, если они все умрут? Мне лично будет только лучше. Если они все исчезнут. Это будет самое правильное решение».       Внезапно мальчик замирает и смотрит в камеру. В глазах его глазах даже сквозь плохое качество видится проблеск озарения, но он тут же трясёт головой, чтобы отойти.       «Глупости думаю. Нельзя так».       Анатоль ещё какое-то время ходит по комнате взад-вперёд, но уже молча, после чего наклоняется к камере и выключает. Конец записи. Запись 212б:       «Я недавно понял кое-что. Эта мысль, она такая… Могучая, что ли? Не знаю, как правильно сказать. Вот смотрите, я сейчас не буду смотреть», — он делает прямо так, как говорит: закрывает глаза рукавом новой рубашки, такой же, как предыдущая, — «И весь мир исчезает. Раз — и нет ничего, а если уши закрою, буду ещё и не слышать. Я никогда не узнаю, остаётся ли всё на своих местах, пока у меня закрыты глаза. Но вам всё видно, да? И вы мне докажете, что мир не исчез. Значит, Вселенная не пропадает, пока я не смотрю. Ну а если я и вам глаза закрою?» — он прикрывает ладошкой объектив, — «Вот так. Теперь мы вместе не видим. Как проверить?» — он прижимает руки к себе, точно боится, — «А если все люди разом закроют глаза, то как быть? Если никто не будет смотреть на этот мир, то что с ним будет? Я головой понимаю, что всё останется, как есть, просто нас не будет, но почему так страшно?»       Толя садится на пол и задумчиво чертит круги указательным пальцем по поверхности серого ковролина.       «Это так странно. В принципе то, что я живу. Это просто мозг, мясо и кости», — он вытягивает руки вперёд и смотрит на них так, будто они вот-вот заговорят с ним, — «и они такое могут. Я на семьдесят процентов состою из воды, на девяносто девять и девять десятых из вакуума, но почему-то этот вакуум может думать», — он показывает сначала на свою голову, а потом на кровать. — «А этот — нет». Рука ещё какое-то время указывает на кровать, но после медленно опускается, и задумчивое выражение лица теперь сопровождает задумчивая поза.       «Всё-таки людям очень повезло, что у них есть сознание. Вот другие животные. У них нет понимания, кто они и где. Какая же это жизнь, если ты даже не понимаешь, что живёшь?»       Его глаза беспокойно дёргаются, будто ищут что-то, и после этого Толя откидывается назад, хватаясь за голову.       «Это всё очень сложно и отнимает много времени. Если я буду о таком думать, то не смогу решать задачи и не поступлю в университет».       Он даже не заикается о торсионных полях: эта цель будто бы отпала. Похоже, он слишком сильно обиделся на Анну Анатольевну и на всех этих тупых людей.       «В университете будет много умных людей, и я с ним познакомлюсь. Дедушка говорит, что я должен поступить туда как можно раньше, но я не хочу. Я опять буду самым маленьким и надо мной будут все смеяться, а я что, клоун? Крыса подопытная? «Толя, реши биквадратное уравнение», «Толенька, начерти производную от функции», «Толя, найди коэффициент трения»… Может вам ещё ноль на координатной плоскости пальцем показать? Вроде бы взрослые люди собрались, а такой ерундой… Вот в университете будет то же самое, не хочу туда идти, пока что рано. Мне ничего не сделают, если попрошу, я не Берилл».       Толя садится обратно, и снова видно его лицо, задумчивое, с не по-детски замученным взглядом. Похоже, процесс рефлексии ему не шибко нравится, но он все равно проговаривает все это вслух, несмотря даже на запреты.       «Берилл сильно отстаёт в последнее время, очень сильно. Ничего не хочет понимать, даже самые элементарные вещи. Недавно подходит и спрашивает: «А почему центростремительное ускорение направлено в центр, если предмет летит в другую сторону?» Я чуть не упал. Что с ним будет? Как он поступит?»       Небольшая пауза, во время которой Толя ковырял какое-то засохшее пятно на поверхности ковра, начала затягиваться. Понимая это, мальчик потянулся к кнопке выключения.       Конец записи.       Запись 213б:       Тот же день, только позже. Толя, похоже, наконец думал свою крайнюю мысль и решил выговориться:       «Я не понимаю Берилла», — признается Толя, — «В плане, я не понимаю, почему он не понимает. Он говорит, что сложно, но оно же не сложно совсем. Может, его заразили глупостью на улице? Он туда не выходит теперь, ни разу не был, как мама установила новый замок. Ну вот как можно не понимать функции? Производную как можно не понимать? Это надо вообще не уметь думать, мне кажется. И ведь главное, у него начинает получаться, когда дедушка с ним занимается: десять часов порешает и вроде как понимает, но потом сразу забывает. Мне один раз хватает прослушать тему и всё понятно, а он… Это он ещё хоть что-то понимает, старается хотя бы, а другие вообще ничего не хотят. Не знают — и нормально. Как можно не хотеть что-то знать? Особенно если это изучено, просто сиди и читай. Не бывает сложных тем, бывают ленивые бестолочи».       Анатоль прокашлялся и неловко потянулся куда-то за кадр. Оттуда он достал две самодельные куклы из свёрнутой бумаги; волосы одной были нарисованы черной ручкой, а другой — жёлтым выделителем.       «Вот что может быть интересного вот в этом? Какой смысл? Ну вот как эти модели влияют на реальный мир? Если поставить вот их рядом, Саймон обратно из Америки не вернётся. Ах, да, это же не Саймон, это просто так», — Толя хихикает, но тут же возвращается к обсуждению серьезной темы: игрушки, оказывается, не настоящие! — "Это же просто фантазии. Ты просто притворяется, что можешь управлять этими воображаемым людьми. Не взаправду». Мальчик крутит бумажных человечков в руках, рассматривая со всех сторон абсолютно пустым взглядом. Смотрит, вздыхает, пытается не оторвать ручки... и вдруг как дёрнется!       «А если бы было можно взаправду? Настоящими людьми?»       Глаза Анатоля постепенно расширяются, и сквозь них можно рассмотреть, как самые разные идеи возникают одна за одной в голове, распускаются бутонами фантазий, вызывающими удовлетворение по самым разным причинам. Нога Толи начинает беспокойно дёргаться, а украденные куклы падают на пол. Толя поправляет очки, хотя те и так плотно сидят на переносице.       «Это же… Это было бы очень хорошо. Я бы мог… все войны прекратить, и так сделать, чтобы все- все были полезными… И тот гадёныш в кепке стал бы как шелковый, чтобы не дрался».       Анатоль протирает руки и странно гримасничает: напряжённо думает. Стоит только пониманию появиться в глазах, и голова принимается рефлекторно кивать, не сильно, постепенно отворачиваясь в сторону. Рот открывается, но слова застревают где-то у самых зубов, чтобы позволить мозгу додумать мысль.       «А если… Нейроны же сообщаются друг с другом электрическими импульсами, да?»       Толя срывается с места, и возвращается уже с большим энциклопедическим справочником, в котором безошибочно без помощи оглавления определяет нужный раздел.       «Ну да. Вот они, н-нейроны», — голос дрожит от волнения, но Толя как может пытается держать себя в руках. Книжка улетает в сторону за ненадобностью, зато из-под кровати появляется знакомая стопка бумажек с записями.       «И получается, если… Если у меня- у Ани получится, получается, что их можно будет контролировать».       Ладони дрожат, но мальчик продолжает судорожно листать.       «Это же можно… Это же можно было бы…»       Внезапно в дверь стучат, и Толя в панике прячет обратно под кровать и записи, и камеру, забыв при этом выключить её.       «Анатоль, ты зачем мои вещи забрал?» — спрашивает Берилл из коридора, — «Отдай, пожалуйста!»       «Секундочку!»       У Толи в голосе проскакивает та самая мерзковато-снисходительная интонация, которой он маскирует свои настоящие эмоции, причём делает это довольно мастерски: если бы камера не засняла предыдущие пару минут, я бы не поверил, что мир Толика только что перевернулся.       Дверь открывается, судя по звукам, и Бер входит в комнату.       «Больше не бери, пожалуйста», предупреждает он.       «Обещаю, Берилл, мой хороший. Больше не буду брать без спроса».       «Вот и хорошо- Эй! Ты сейчас их помнёшь!»       «Если что, сделаешь новых, у тебя хорошо получается».       «Правда?»       «Я по-твоему обманщик?» — голосом играет так, будто правда обиделся.       «Нет-нет, я не это хотел сказать!»       «Ладно, я все понял, иди играйся».       «Да нет же, я-»       Дверь звонко захлопывается, надо полагать, прямо перед носом Берилла. Это ж надо так выкрутить эту ситуацию, чтобы оказаться жертвой! Толя подползает к камере и выключает на бегу, перепрятывая в более надёжное место. Конец записи. Запись 217б:       Позади Анатоля стоит белая доска, на которой синим маркером нарисована какая-то загогулина, похожая на перевёрнутую запятую.       «Это мозг человека», — спасибо, что пояснил, — «Он, по сути, состоит из кучи проводов. Не так уж и сложно, если подумать. И по проводам бегают заряды; очень слабые, но простое электричество, ну, то есть, не так и сложно, опять же».       Говоря всё это, Анатоль, аки настоящий лектор, рисует картинки и записывает слова, правда какие-то случайные: «нейроны», «заряды», «не так уж и сложно». Создаётся впечатление, что он просто имитирует то, что уже где-то видел, не особо вдумываясь, зачем и для чего делают заметки на доске.       «Ну, в общем, если это будет вот здесь, а это — здесь, то получится то, чего я и добиваюсь», — несмотря на все попытки казаться старше и презентабельнее, Толя именно на этой записи больше всего похож на ребёнка, который заразился странной мечтой и теперь фантазирует о невозможном. Только вот, прямо как один из тысячи таких юных мечтателей реально становится космонавтом или балериной, у Толи получилось добиться своего. С огрехами, но получилось.       «Теперь нужно проводить в два раза больше экспериментов, потому что кто-нибудь может меня опередить и сделать такое вместо меня. А я никому не могу доверять такое, только я должен этим пользоваться».       Анатоль переворачивает доску, и на обратной стороне начерчена схема, но почему-то перевёрнутая: Толя не учел, что при повороте доски рисунок отразится вертикально, чему страшно смутился, вернул всё как было и развернул уже всю доску целиком, на колесиках.       «Это я думаю, что можно будет сделать с такой технологией. Ну, на будущее планирую. Так больше мотивации как будто. И Ани больше понятно, что я от неё хочу. Это контроль сознания, это чтение мыслей, это внушение, ну и вот там дальше по списку. Не так уж и сложно. Дело пары месяцев, как только у нас получится».       Вышла небольшая ошибочка: на то, чтобы выкатить первый рабочий прототип, ушло чуть меньше десяти лет работы только над этим проектом. Довольно короткий срок, на самом деле, если учитывать, что работало полтора человека: ребёнок и не физик.       Сразу возникает вопрос: если мелкий пацан (с невообразимо развитым интеллектом и доступом к супер-компьютеру) сумел произвести это научное открытие, то каким образом ведущие лаборатории мира умудрились пропустить такое открытие? Такой вопрос я часто слышал от некоторых людей. Попробую популярно ответить. «Торсионные поля» как концепция в начале века в научном дискурсе витали довольно плотно под самыми разными названиями, так как их существование смогло бы объяснить некоторые спорные явления, однако в конце двухтысячных начале десятых ко всем новым моделям относились с опаской, ведь плодить лишние гипотетические явления весьма опрометчиво, когда у вас вся Вселенная на 95% состоит из непонятной незафиксированной и неизученной тёмной материи с ещё менее изученной тёмной энергией (Ист. справка: частицы тёмной материи были впервые зафиксированы в ходе эксперимента на НБАК 8 ноября 2034 года). Я, не без помощи, естественно, сумел откопать с десяток публикаций с 1999 по 2014 год, где описываются подобные соображения, однако очень осторожно, в формате даже не гипотезы, а простого допущения, и только одна из этих работ удостоилась хоть какого-то внимания, и то, не по поводу информационных полей, а из-за грубых ошибок в статистическом анализе в совсем другом вопросе. Тем не менее, исследования в этом направлении уже велись, но что-то такое фундаментальное требовало огромной доказательной базы, а это могло занимать десятилетия наблюдений. Пара моих знакомых, которые крутились в научном мире примерно в то время, заявляли неоднократно в моём присутствии, что если бы Анатоль опоздал буквально на пару лет, его бы опередили или в Массачусетском Исследовательском Центре, или в Сиэтле, или где ещё. Отвечать за их слова я не могу и не то чтобы сильно им доверяю, но логика довольно простая: пока другие собирали факты и проводили анализы, чтобы подкрепить заявления о совершенно новой странице в физике стопкой доказательств, Анатоль сразу стал применять полученные знания в практике. Его целью, в отличие от той же Ани, было не признание или карьерные перспективы, и даже не публикация в самых престижных изданиях. Его цели были весьма и весьма более амбициозными, пусть и очень инфантильными, такими, что я даже удивлён, что у него почти получилось их осуществить. Не потому, что они какие-то шибко несбыточные, история показала, что они очень даже реалистичные, а потому, что Толя из них так и не вырос.       «А ещё мы придумали очень интересную штуку», — он продолжает перечислять с лицом детсадовца, воображающего, сколько всего вкусного он сможет купить на 1000 предревальвационных рублей. — «Если мы закрываем глаза, то ничего не видим. Это потому, что в мозг не поступает сигналов от зрительного нерва. Тоже электричество, по сути. То есть, если послать по этому нерву сигнал — даже не так, прямо в мозгу этот сигнал создать — то можно заставить человека видеть то, чего нет. Всё то же самое можно сделать с любым другим чувством, так Ани сказала, и так можно сделать настоящий… Как она его… Ну мозг в банке, наверное», — мозг в колбе, если точнее. — «Она так хочет поставить этот эксперимент! Мне кажется, она только ради него изучала биологию. Но это не то, чего мне хочется. Я хочу-»       В дверь опять стучат, на этот раз настойчивей. «Чем ты там занимаешься?» — голос А.Е. стал ещё слабее, а речь неразборчивей. «Решаю примеры вслух!» — только и успевает сказать Толя самым спокойным и приветливым голосом, прежде чем запись обрывается.       Конец записи.