Анатоль

      Запись 274б:       «Сегодня у нас впервые получилось зафиксировать расхождение модели с наблюдениями».       Толе уже целых 13 лет. Из-за занятости главным проектом своей жизни он стал записывать куда меньше видео о своих мыслях и идеях, а если руки и дошли записать что-то, то это обязательно связано с ходом исследований. С применением своей любимой белой доски он долго и муторно объясняет, что даже с учётом всех погрешностей и допущений, частицы магнитов не могут так двигаться. Затем он чертит что-то невнятное, что оказалось упрощённой схемой «эксперимента с двумя щелями», и подробно доказывает, что ни одна из теорий, тем более «теория квантовой мультивселенной» (цитата), не объясняет подобные парадоксы так же хорошо, как концепция торсионных полей. Честно, не завидую современным детям, потому что всё это они должны проходить в школе, а я даже выговорить не смогу с первого раза названия понятий, которыми Анатоль так ловко жонглирует.       «Это если коротко», — добавляет он в конце своей лекции, чтобы окончательно добить и без того сомневающегося в своих умственных способностях зрителя. — «У меня ещё есть пара идей, как можно это всё проверить, но для этого нужна консультация астрофизиков, а я таких не знаю. Меня больше всего интересуют магнетары, потому что их наблюдения могут рассказать очень много про распространение торсионных волн, например, если такие есть, а мои прогнозы говорят, что должны быть. Ну вот почему все данные астрономов такие неточные?.. Хотя я знаю почему. Конечно, телевизионный сигнал и спутниковая связь же важнее, чем надёжность наблюдений учёных. Постоянные помехи создают они, а надёжные данные не получаю я!»       Как по расписанию, составленному с целью поиздеваться, кто-то из соседней комнаты закричал: «Алло, пап? Ты меня слышишь?»       «Бериллий, если ты ещё раз скажешь это, я клянусь, я заставлю тебя сожрать твои камни, но запрещу пережёвывать!»       Конец записи.       Запись 278б:       «Уже наверное половина штата знает, что мы что-то делаем. Половина из этой половины знает, что именно мы пытаемся делать, но никто ничего не собирается с этим делать. Всем как будто плевать, что мы постоянно расходуем ресурсы. Я понимаю, что это государственный исследовательский центр с гарантированным финансированием, но не могут же они перед начальством притворяться, будто всё как обычно? Эксперименты столько электричества жрут, мне даже как-то неприятно об этом думать», — стыдно, стало быть. — «Как мама это объясняет? Меня там вообще быть не должно!»       Как-то объясняет. Как ещё поступать, когда твоя протеже и любимый многообещающий сын, судя по слухам, готовят что-то невероятное? Как не подсылать к ним именно тех специалистов, которые могут решить внезапно возникшую проблему, стопорящую исследование? Как не делать всё для их успеха и угрожать всем, кто этот успех хочет забрать? Ведь это то, что должен делать родитель — давать своим детям всё самое лучшее. Если, конечно, у этого ребёнка получается оправдывать ожидания, и его имя не начинается на букву «Б».       «И даже не понимаю, что я так злюсь. Мне же оно только в пользу идёт, а я злюсь. Может, потому что это безответственно? Это же правда безответственно! Это получается, мы воруем электричество у других!»       Затем он задумывается, хмурится и рефлекторно кивает.       «Да и хер с ними. Мы хотя бы для хорошего дела это делаем».       Он шмыгает носом, скорее всего потому, что простужен. На подоконнике, помимо давно забытых детских наборов юного физика, стоит утюг, причём воткнутый в розетку. Похоже, Толя гладил рубашку перед записью, чтобы казаться более презентабельным.       «Если у мамы будут проблемы из-за меня, будет не очень весело. Но цель оправдывает средства — главное, чтобы у меня проблем не было».       Затем он хмыкает.       «Ани до сих пор не знает, зачем я на самом деле всё это делаю. Нужно будет как-нибудь объяснить, почему мы ничего не публикуем. Она постоянно тыкает меня этим, а я дурак что ли — делиться? Да моё, моё открытие сразу подхватят другие для своей пользы, а пользу должны получать все! Люди хотят быть ведомыми, но никогда в этом не признаются. Как же это, какой-то человек будет управлять мною и говорить, как мне жить? И при этом они следуют всем установкам, что от них требует общество, которое состоит из таких же людей. Но это хорошо, что следуют: если бы усреднённому такому человеку реально дали самому выбирать, что делать — это был бы ужас. Всё себе, всё себе! И плевать на других и какое-то развитие. Человечество должно идти вперёд, весь двадцатый век прогресс только разгонялся, а сейчас людей расплодилось столько по миру, что на их одно содержание уходит столько ресурсов, что на науку не остаётся. Лечат их, кормят, развлекают. А могли бы пожить немного без кино и макдональдсов, и прогресс бы опять пошёл. Но кому это надо — спасать людей от вымирания? Лучше снести свои же башни, чтобы оправдать военное вторжение, какая вообще наука? Какой к херам прогресс? Вот таким людям общество доверяет руководить собой, а мне не доверят. Они все хотят быть послушными овцами, пока перед ними не поставят зеркало. Напрямую нельзя говорить, что хочешь ими управлять, а с моим методом нельзя не напрямую. Поэтому я всё должен держать в тайне, чтобы никто ничего не узнал. Вообще никто, кроме меня».       Конец записи.       Запись 284б.       «Я рассказал всё Бериллу. Это вышло случайно, я даже не думал что-то рассказывать, он просто… Ему очень грустно. У меня есть вы, потомки, есть мама, есть все научные сотрудники, есть цель жизни, а у него — у него ничего нет. Одни только учебники, которые он никак не может осилить. Он из дома не выходит вообще, мама боится, что он заболеет или поранится, но он же так с ума сойдёт! Да он уже с камнями разговаривает, это не нормально! Я хотел с ним поговорить, но о чём мне ещё говорить? Все мои мысли только про проект, и я рассказал ему…»       Толя чешет в затылке. Его очки как бы виновато скатываются на самый кончик носа.       «Я вообще всё рассказал. И что собираюсь делать, и зачем, и что думаю о людях… Он меня так внимательно слушал…» — Толя улыбается как никогда тепло. — «И даже задавал вопросы. Я для него старший и самый умный. Я теперь чаще ему хочу что-то рассказывать, но мне уже нечего, я всё сразу вывалил. Может, у меня получится ему объяснить задачи на статику? Надо будет объяснить задачи на статику».       Конец записи.       Запись 300б. «Я внезапно понял кое-что. У меня как будто щёлкнуло в голове, всё сложилось в единую картину», — лицо Анатоля действительно выглядело так, будто только что на него снизошло озарение, — «Я не хочу спасать людей, я хочу спасти Вселенную», — что ж, ставки значительно возрастают. — «Только вот сейчас слушайте внимательно. Я объясняю. Так, вот я как подумал: что-то может считаться существующим, только если его осознают, то есть есть хотя бы одно разумное существо, что сумеет осознать происходящее. Для людей не существовало радиоволн, пока они их не обнаружили; волны как бы существовали, но никто об этом не знал, и их как бы не было. Какой толк от чего-то, что существует, если никто не может подтвердить, что оно существует? Я уже не говорю о пользе. Так вот, если все люди умрут — а такими темпами это скорее рано чем поздно случится — то вся видимая Вселенная станет такими вот радиоволнами. Как бы существует, но кто об этом знает?       Значимость вещам придаёт созерцатель, причём разумный. Вот например… Ну, яблоко, допустим. Оно имеет смысл только тогда, когда кто-то знает, что оно круглое, красное и сладкое, что это плод яблони и что в косточках содержится гликозид амигдалина. А если не будет кого-то разумного, способного оценить все эти вещи, то не будет яблока. И круглого, и красного не будет, потому что никто не сможет отличить одно от другого и показать, что есть что. Потому что всё это в нашей голове, в разных языках, с нашем сознании. Если не будет сознания — не будет смысла, потому что некому будет его искать.       Люди — единственный разумный вид, который нам известен. Мы единственные ищем смысл, пытаемся в чём-то разобраться, анализируем, структурируем, классифицируем. Без нас и нашего взгляда всё это быстро станет просто материей разной плотности, просто накладывающимися друг на друга полями, и те некому будет осознать. Есть, конечно, вариант того, что существует другая разумная жизнь, например, на других планетах, но наша вселенная так молода, что существует большая вероятность того, что мы — самая продвинутая из цивилизаций, которая достигла такого уровня познания окружающего, что терять все эти знания было бы преступлением. Знания о Вселенной, даже не сама Вселенная — вот что я хочу спасти. Каждая империя или цивилизация обладала великими знаниями, но потом их теряли и по крупицам собирали заново. Греки ещё до нашей эры знали, что Земля круглая, без спутников и без наших технологий, а потом пришли варвары, и всё забылось. Будет лучше, если мы принесём инопланетянам технологии и знания, чем если они через миллионы лет долетят до руин человечества. Мы взобрались слишком высоко, чтобы падать, поэтому нужно отбросить балласт и ползти дальше.       Только вот даже если мы отбросим балласт в виде всякого сброда или пустим его на благое дело, то всё равно смерть человечества неминуема. Одна инверсия, одна магнитная буря, одна вспышка на солнце — и всё пойдёт по пизде. Даже если не все сдохнут, вся электроника выйдет из строя, все носители информации обнулятся, а сейчас всё там, мы все надеемся на электричество, но ничего не делаем, чтобы его защитить. Нельзя оставаться на этой планете, нельзя. Нет, нельзя оставаться только на этой планете. Нужно раскидать споры человечества повсюду. На каждой планете, куда мы можем дотянуться, должны быть наши колонии, потому что тогда катастрофа на Земле не уничтожит весь наш прогресс, или катастрофа на любой планете. Умрут люди только этой планеты, но человечество останется. Мы уже должны заниматься направленной панспермией и терраформированием, уже много лет как должны, и надеяться должны, что на какой-нибудь планете всё-таки приживёмся. Это и так тысячи лет, а мы никак начать не можем! А нужно начать, и я начну. У меня будут ресурсы всего мира, когда мы закончим, все люди мира, чтобы осуществить мою идею. Нужно полностью менять все планы, полностью, похер на людей, чтобы они жили «правильно» — похер. Главное спасти Вселенную от обессмысливания… Пойду расскажу Бериллу».       Конец записи.       Вот это звучит уже очень похоже на современную программу Анатоля с поправкой на то, что он всё-таки выстроил строгий план достижения его информационной утопии, где во главе угла стоит развитый человек, носитель знаний, парящий над всеми другими, безмозглыми червяками. Это довольно забавно, потому что Толя не только не изменил взглядов за столько лет, но и примерно в таком возрасте остановился в эмоциональном и личностном развитии, как мне кажется: его категоричность, радикальность и эгоцентризм весьма походят на синдромы раннего подросткового бунта против «тупого общества», в его случае помноженного на повышенную чувствительность, взрощенное дедом человеконенавистничество, недюжий ум, зашкаливающую амбициозность и полный карт бланш на реализацию.       Буду честен, то, какие мысли посещали его голову в тринадцать лет, действительно удивляет, учитывая, что он догадался обо всём этом самостоятельно. Снизарения, что посещали меня в этом возрасте, были весьма простыми: «Мы просто песчинки в этой большой Вселенной», — когда мы отдыхали с семьёй на шашлыках за Волгой, «Если я умру, то через сто лет обо мне никто не вспомнит», — именно с «если», как будто был какой другой вариант, «Кажется, мне всё-таки нравятся мальчики». В общем, совершенно стандартные открытия, которые посещали почти всех или с подачи старших фигур, или просто так, во время первых приступов рефлексии. Рассуждений Анатоля же, если выстроить из их сумбурности стройную мысль, и для взрослого человека кажутся довольно запутанными и непонятными, а он не только выдумал эту концепцию без подсказок философских текстов, но и настолько оказался в ней уверен, что до сих пор следует. Как всегда, не могу не отметить: Анатоль чертовский сообразительный, но одновременно с этим совсем не умный. Запись 305б:       «Берилл меня достал. Он просит, чтобы я выпустил его на улицу, потому что я знаю пароль от замка, но ему нельзя. У него слабый иммунитет или что-то такое. Постоянно заболевает. Он говорит, что это вопрос жизни и смерти, что там какой-то журнал выходит с коллекцией кристаллов в подарок. И ради этого стоит так рисковать? У него этих камней и без того очень много, что ему эти пластмасски понадобились?.. Я вообще не об этом хотел поговорить, я хотел рассказать, как там наши опыты. Ну, как-то потихонечку что-то да получается, но всё равно не сходится. Нужно больше мощностей, информации, точности, и нужно больше людей. Но я не могу никому ничего рассказывать, они, взрослые, сразу всё украдут. А я что, зря столько лет трудился? Я не для того работал, чтобы потом кто-то взял и забрал всё себе. И ради чего? Чтобы о нём написали статью на Википедии? Вроде учёные, а так узко мыслят. Слава-слава-слава на уме!» — тут он как будто намекает на кого-то конкретного, скорее конкретную. — «Это так тупо, я этого вообще не понимаю…       Я вот что ещё придумал: если торсионные поля — это переносчики информации, то при помощи их возмущений можно будет зафиксировать информацию на долгие годы вперёд, прямо в пространстве-времени. Это будет как рисунок на стене пещеры, но более продвинутый, и даже если вся информация пропадёт, этот отпечаток останется. Проблема правда в прогнозируемых шумах и способе обнаружения и считывания, но это сейчас не первостепенно. Сейчас главное найти способ взаимодействия с этими полями, а уже потом думать, как их применять».       Конец записи.       Запись 306б.       «Я дурак, балбесина, бестолочь! Ну как я мог не догадаться, что Берилл это всё специально! Вы не поверите: я его выпустил, а его сразу покусали бродячие собаки! Мама теперь думает, что я получается виноват, а он это специально всё. К нему приехал папа, и Бер попросил купить всю серию этих журналов. Я вообще в шоке, он готов терпеть сорок уколов от бешенства и от всякой другой гадости ради каких-то кристалликов! Ему чуть руку не откусили, а он и рад. Если в следующий раз не получится выйти, он с окна прыгнет. Какой идиот!»       После этого Анатоль продолжает крыть Берилла последними словами, но всё равно видно, что это в первую очередь из-за беспокойства за жизнь брата. Это даже в какой-то степени мило, хотя у меня никогда не было сиблингов, я примерно могу представить, какие у них могут быть отношения, и что это типичный образчик такой вот братской заботы. Только вот обычно с возрастом остаются только переживания, а оскорбления уходят, но у Анатоля, почему-то, всё произошло наоборот.       «Вот он сейчас лежит в больнице весь такой довольный, ему наверное весело, получил, что хотел. А я тут виноватый, получается! Если мне запретят выходить к маме на работу, я его убью сам, если он не сдохнет».       Толя, весь красный, как помидор, швыряется тетрадями, лежащими на столе. Он так зол, что умудряется устроить жуткий бардак, хотя судя по идеально чистой комнате он уже успел приобрести свою тягу к идеальному порядку. Во время этого, по моему мнению, наигранного срыва, он сметает тоненькую зелёную до боли знакомую тетрадку. Заметив это, он тут же бережливо поднимает её назад, судорожно проверяя, все ли человечки на месте, а после стыдливо смотрит в камеру, будто его поймали за преступлением.       «Это… Это доказательство того, что я с пяти лет занимаюсь проблемами человечества! Я сохраню это, чтобы потом всем показать, что я всегда был за всё хорошее», — он не добавляет «и против всего плохого» к этому ироничному устойчивому выражению, из чего я делаю вывод, что оно тут и не подразумевалось: Толя действительно думает, что он «за всё хорошее», и детские рисунки должны стать тому подтверждением. Конец записи.