Анатоль

      Фома Арсеньевич появился в доме с ближе к обеду, сонный и нервный. Первым делом он оценил, вернее сказать не оценил то, в какое общежитие Лизавета превратила свой дом. Та попыталась оправдаться, мол, это друзья Бера и они тут только на день, но особо это ситуацию не сгладило. Пришлось вывести всех новых знакомых за дверь, ведь с ними разговор вести в планы Фомы Арсеньевича не входило. Только после этого речь зашла о состоянии Бера. Мы с Лизаветой переглянулись, не зная, с чего начать. Я уж было открыл рот, чтобы обличить Анатоля, но меня опередили:       — Витя спас его.       — Правда? — Фома Арсеньевич скрестил руки на груди, будто не доверяя дочери, хотя такого быть не могло.       — Да не то чтобы, — Лизавета толкнула меня в плечо, — Ну, я просто делал СЛР пока скорая не приехала…       — Врачи сказали, что без этого Берчика бы не стало, — Лизавета впервые так его назвала, я даже сначала не понял.       Сначала Фома Арсеньевич глянул на меня как-то холодно, но потом уголки его губ приподнялись.       — Запомни, не преуменьшай никогда своих заслуг. Скромность красит только девушек.       — Пап!       — Ну что я опять не то сказал?       — Про девушек, что им нужно быть скромными. Какой век на дворе?       — Во-первых, я такого не говорил, а во-вторых, — он вздохнул, — Я старый человек, мне трудно поспевать за миром и уж тем более за тобой. Я стараюсь.       Я ахнул. Так что, тоже бывает? Чтобы человек в возрасте так открыто признавался в своих слабостях? Чтобы ради ребёнка менял взгляд на мир? Если бы это было художественным произведением, то жанр «фантастика» был бы полностью оправдан именно в этом месте.       — Так, мы вообще не для этого собрались, — Лизавета закинула косу назад, — Беру плохо.       — Да, точно. Что именно случилось?       Мы снова переглянулись.       — Дело в том, что…       — Это Анатоль сделал, — решительно сказала Лизавета, — Он ответственен за это.       Фома Арсеньевич перевёл взгляд на меня, причём с таким выражением лица, что мне внезапно захотелось вопреки разумности опровергнуть слова Лизаветы.       — Да, это Анатоль, — подтвердил я.       — Как это? Он ему гадость какую-то подсыпал?       — Не совсем. Пап, как ты думаешь, насколько Анатоль умный?       Фома Арсеньевич задумался.       — Очень умный. Я даже представить не могу, насколько.       — Ну вот попробуй. Насколько?       — До чёртиков.       Лизавета хмыкнула, но тут же убрала улыбку с лица: не время хихикать.       — Если я тебе скажу, что он придумал такую машину, которая на расстоянии может контролировать людей и создавать болезни, ты поверишь?       — Я так понимаю, вопрос не просто так настолько конкретный.       — Ну так поверишь или нет?       Фома Арсеньевич замялся всего на секунду, и я не мог дольше держаться: вывалил всё что помнил и показал какие угодно доказательства: мой блокнот, кепку со слоем фольги, тетрадь, будь она неладна, притащил Диму и продемонстрировал его проткнутое ухо, и сто раз отругал себя вслух, что не сфоткал машину, которая «ну такая, на пианино похожая, металлический гробик на колёсиках».       — Погоди-ка, — стоило мне произнести это описание вслух, как Фома Арсеньевич встрепенулся, — Анатоль мне такую машину показывал. У нас такая в больнице стоит, прямо рядом с… О господи!       — Ты притащил эту штуку в больницу?! — Лизавета могла бы обрадоваться возможности наконец вставить слово, но повод не располагал, — Где Берилла лечили?       — Да, притащил! В соседней палате стоит! Я же не думал, но просто…       Я икнул. Получается, в той самой больнице, где на меня находили галлюцинации и где Анатоль впервые показал свои возможности на полную, стояла копия машины? Значит, радиус её действия значительно сужался. Это объясняло то, почему Анатоль не может достать до дома Лизаветы просто покрыв весь город излучением, хотя доставал за его пределы, и то, почему он хотел, чтобы я лежал именно в той палате.       — Он этой машиной вызвал у Бера рак!       Тут настала моя очередь удивляться.       — Серьёзно?       — А ты что же, не знаешь? — Лизавета удивилась в ответ, — Анатоль вызвал у него рак, когда ставил эксперименты.       Фома Арсеньевич держался на удивление спокойно, но язык его тела передавал подавляемый гнев. Я был менее сдержан, и, полностью шокированный, очень некрасиво выругался на весь дом. Лизавета рассказала, что сам Бер ей об этом рассказал, и что Анатоль давно уже подвергает Берилла опасности, и договорилась до того, что надо бы для особых случаев отменять мораторий на смертную казнь. На это Фома Арсеньевич пояснил, что такое он организовать не в силах, как будто это была адресованная конкретно ему просьба.       — Ничего не понимаю, — он взялся за голову, — Как это вообще? Один мой сын хочет убить другого моего сына…       — Вот именно так!       — А я даже и не знаю об этом… — протянул он, понурив голову.       Повисла тишина, и удар кулака по ручке кресла прокатился по ней раскатом грома:       — Это всё Анатолия! Её воспитание!       — Какая ещё Анатолия? — удивился я.       — Ну, Анна, или как она там щас, — он вскочил с места и начал ходить туда-сюда по комнате, — Когда я на ней женился, она была Анатолией.       «У них что, по поколению это имя передаётся?» — я уж не стал задавать этот вопрос вслух, и так очевидно, что да.       — Встречусь с ней и всё ей выскажу! Всё!       — Может лучше Анатолю выскажешь?       — И ему тоже! По первое число!       — А самому себе вы не хотите высказать? — внезапно для себя самого заговорил я, — Вы тоже родитель, вы несёте за это такую же ответственность.       Фома Арсеньевич глянул на меня полными бешенства глазами, но я не дрогнул и мускулом: сам бросил вызов, отступать теперь некуда.       Мужчина смерил меня взглядом, поджал губы, нахмурился, и я уже думал писать родителям, чтобы искали моё тело где-то в лесополосе вдоль Малой бетонки, но он опять легонько беззлобно улыбнулся.       — Смелый, значит? Язык за зубами не держишь, за словом в карман не лезешь.       — А что плохого? — я быстро сообразил, что это хороший повод уйти от темы.       — Понятно, почему Берчик так в тебя вцепился, — Фома Арсеньевич как-то по-отцовски подошёл и похлопал меня по спине, — Ему нужен кто-то такой, чтобы защищал, а то он постоянно вляпывается во всякие дурацкие ситуации. Как будто нарочно, проныра.       Я поджал губы. Ведь правда, нарочно, но пускай сам об этом разговаривает.       Фома Арсеньевич предложил повести, и Лизавета с радостью уселась на заднее сидение. Чтобы не разделяться на случай каких-то заминок, мы всё-таки упросили взять ещё и парней, а потом кое-как постарались уместиться впятером. Кир сидел на переднем и выглядел так, будто его вот-вот стошнит от волнения, Семён недовольно бухтел на Диму, который, сидя поверх остальных на правах самого лёгкого, всё время беспокойно ёрзал, причём явно назло. Его до сих пор не отпустила расслабленная беспечность, и больше сомневаться не приходилось: это если не навсегда, то надолго.       — Только попробуй ему что-то не то сказать, — шепнула мне Лизавета, и я молча кивнул, хотя и сомневался, что шанс поговорить с Бером вообще появится.       Фома Арсеньевич как-то слишком приватно переговорил с заместительницей главврача, которая даже удосужился спуститься из своего кабинета. Она объяснила, что «впускать» посторонних лучше по одному, максимум по два. Отец и сестра пошли первыми, ведь Лизавета сразу заявила, что у неё есть полное право из-за родства, которое, впрочем, ни в одном документе не значилось. Нам, обывателям, оставалось только ждать в коридоре, гадая, насколько плачевно было состояние больного.       Я усадил парней на железные стулья, но Дима тут же вскочил, снова из вредности, и пошёл изучать цветастые информационные плакаты на стенах.       — Так, «Курение убивает», «Первая помощь при инфаркте», «Болезни во время беременности», хе-хе… О, Вить, смотри — ты!       Я глубоко вздохнул, как родитель самого несносного ребёнка, и пошёл туда, куда меня тянули за рукав.       — Во! — Дима широко улыбнулся и ткнул пальцем в плакат о ВИЧ-профилактике, — Гомосексуалисты в повышенном риске.       Поморщившись от употребления неправильного термина, я хотел уже было начать объясняться, но вовремя вспомнил, что нахожусь в общественном месте, и лучше притвориться, что это просто дружеский подкол.       — Сам такой, — прошипел я сквозь зубы, натянуто улыбаясь.       — Конечно.       У меня чуть челюсть не отвалилась, но я вовремя вспомнил, что, пусть даже Дима не в себе, его узнаваемая ироничная интонация оставалась на месте.       — Не веришь? Смотри, щас докажу!       Он нарочито манерно прошёлся до Семёна, но тот был осведомлён о содержании предшествовавшего этому короткого диалога и заранее погрозил кулаком. Дима радостно огрызнулся, мол, давай, бей, мы уже в больнице, мне быстро нос на место вставят, будто всё чувство самосохранения вышло из уха с магнитом. Единственное, что уберегло нас от назревающего конфликта, это крик женщины из регистратуры: «Молодые люди, не шумите!» Тогда Дима решил сменить вектор на Кира, который всё ещё был напуган, даже больше прежнего.       — Что-то случилось, дорогой? — сказал Дима с наигранно «по-гейски». Я не смог промолчать.       — Никто так не разговаривает!       — Я так разговариваю, иу.       — Не могу понять, ты гомофоб или мизогин?       — Я химбио, — широким жестом дав понять, что со мной разговор закончен, Дима вернулся к Киру. — Так что случилось? Что такой грустный? В рифму продолжить?       — Телефон почти сел… — при этих словах голос Кира дрогнул как-то особенно жалко, — А я должен быть всегда на связи. Трубку не брать могу, сам понял, что могу, но с выключенным телефоном — нет!       Он весь затрясся и взялся ладонью за горло. Очевидно, такое условие — работа Анатоля.       — Р-ребят, ни у кого микро USВшника нет, а? — он поднял взгляд, полный ужаса.       — Ты поэтому не можешь его просто выкинуть? — внезапно дошло до меня. Было прямо видно, как Кир хочет сострить по поводу моей догадливости, но тревога пересилила, и он без украшательств лаконично подтвердил это предположение кивком.       — Так, — Дима всё не унимался. На этот раз он пошёл ещё дальше в своей придури и выхватил телефон у Кира из рук, хотя тот всем своим видом давал понять, что этого лучше не делать. — Эту гадость я конфискую.       — Нет!       Опять раздалось недовольное «Молодые люди!», которое сопровождалось угрозой выпроводить нас четверых из здания, но Киру и Диме было будто бы всё равно, а Семён схватился за голову. На лице его читалось воззвание к высшим силам, немой вопрос звучал отчётливо: «За что нам всё это?»       Дима драпал от Кира, оббегая меня по кругу, как колонну. Я рассчитал момент и выхватил устройство, но Кир этого не заметил сквозь пелену слёз паники, которые вот-вот должны были политься из глаз, а Дима не стал выводить его из заблуждения.       — Отдай!       — Отними!       Ещё немного этой сцены, и я бы расшиб лицо фейспалмами, но тут, незаметно для меня, точно из воздуха появившаяся Лизавета схватила меня за руку и потянула за собой.       — Это куда? — как будто существовал широкий перечень вариантов.       — Он в сознании. Ты ему нужен.       Чувствуя, как на меня перекладывается всё больше и больше ответственности за жизнь и сохранность Берилла, я неловко гукнул.       У одной из дверей Лизавета передала меня в руки врача, который проводил меня до нужного коридора и тихонько назвал номер палаты. Я про себя заметил, что эта история вертится вокруг больниц, что ожидаемо, и нарушения законов, что менее очевидно, но всё же не удивительно.       Перед самой дверью я остановился: Фома Арсеньевич разговаривал с Бериллом. Последний говорил слабым сдавленным голосом, но уже это радовало. По крайней мере, хоть немного отёк спал. Прерывать их диалог было бы неприлично, потому я решил поступить ещё более неприлично: подслушать.       — Пап, ты…       — Ты держись, Берчик. Ты и не через такое проходил, выкарабкаешься.       Будто не слыша отца, Бер расслабленно, как под успокоительными, говорил о своём.       — Пап, ты только не ругайся.       — Не буду.       — Пап, ты ругаться будешь. Пап, мне нравятся парни.       За этим откровением последовала кратковременная пауза.       — Я знаю, — Фома Арсеньевич словно сам был не уверен, знает ли он на самом деле. Бер помолчал с десять секунд, а потом продолжил:       — А, точно. Ты уже ругался.       — Прости ещё раз.       — А я ведь даже не знал, что что-то не так. Вы мне не рассказывали, что так нельзя.       — Так можно.       — Я не видел, чтобы такого было нельзя. А оно, оказывается, вот так — так тупо. Ещё одна пауза. Я уже хотел было войти, но не успел.       — А Лизавету ты сразу принял, — неужели он всё-таки слышал? — Вообще ничего против не сказал. Потому что — ну правда, зачем любить детей от нелюбимой женщины?       — Берчик, ты что?       — Зачем заделывать детей нелюбимой женщине? Зачем вы впустили меня в мир, который ненавидит меня, просто потому что я какой-то неправильный? Просто потому что я не такой же умный, как Анатоль; потому что я не родился единственной дочкой; потому что я гей в России. Зачем?       — Так было нужно, значит.       — Не надо, пожалуйста, — пусть голос оставался хриплым, но возмущение в нём было существенное, — Вам было сорок лет, а вы под родителей прогнулись.       — Ты не понимаешь-       — Не понимаю.       Чувствуя, что ещё немного, и тлеющие угли конфликта ярко вспыхнут, я вошёл как ни в чём не бывало, отвлекая внимания на себя. Отец и сын тотчас же замолчали. У Бера вокруг шеи было обёрнуто что-то явно холодное, а показатели организма мониторили различные подключенные приборы, названия которых я приводить не буду, ведь вы всё равно не знаете, как они тогда выглядели. Фома Арсеньевич угрюмо встал, хлопнул в ладоши и сказал, что всё понимает и оставит нас наедине. Мне почему-то стало некомфортно, но виду подавать было нельзя.       Сев рядом с Бериллом, я заметил, что измеритель пульса запищал чаще.       — Всё хорошо, не волнуйся, — я положил ладонь на неподвижную руку Берилла — сердцебиение стало ещё быстрее.       — Я не волнуюсь, — Бер закрыл глаза, — Спасибо, что спас.       — А как по-другому то? — удивился я.       — Я теперь тебе по гроб обязан. Успеть бы ещё что-нибудь сделать за такой короткий срок.       — Не говори так! Всё с тобой будет хорошо.       Он замолчал, вздохнул так глубоко, как позволяло его состояние, и открыл глаза.       — Поцелуй меня, пожалуйста. Как если бы в последний раз.       Я выполнил просьбу настолько умело, насколько хватило моей сноровки. Под конец пульс участился до того, что мне даже стало страшно за сохранность жизни Берилла, потому я отстранился. Помню как как сейчас: его изумрудные глаза стали такими живыми, что в груди моей что-то щёлкнуло от их блеска.       — Ничего, Сырок. До свадьбы заживёт, — я указал на шею, и собрался уже было уходить, но Бер как-то странно дернулся, чем напугал меня.       — До чьей свадьбы?       — Не знаю, — вот же влип, — говорят так просто. До твоей, наверное.       Он глянул в потолок и невесомо улыбнулся.       — Значит, заживёт.       Я весь съежился, но решил пока ничего не говорить. Мне начинало казаться, что и Лизавета, и Фома Арсеньевич, и Бер возлагают на меня без моего согласия какой-то груз ответственности за отношения, из которых я так-то официально вышел. Мне не давали не то что времени обдумать всё и решиться, но и в принципе лишали возможности сделать выбор. Я и сам, вы уже поняли, тяготел к возвращению на круги своя, но то, как меня все тянули в ту же сторону, заставляло мою больно гордую сущность сопротивляться. Это уже не «нонконформизм», которым оправдывался, это упрямство себе в убыток, «назло маме отморожу уши». Если вы молод и страдаете таким, я вам конечно не указ, но знайте: скорее всего рано или поздно вы пожалеете.       Когда я уже почти дошёл до регистратуры, в кармане зазвонил телефон Кира. Вопреки ожиданиям, это был не Анатоль, а «Рита староста🍄», которую я решил проигнорировать, зато успел зацепиться глазом за уведомления о присланных Анатолем СМС-ках. Их оказалось какое-то неимоверное количество, и в большей части из них задавался вопрос: «Ты где?» в разных вариациях и интонациях. Я ощутил дежавю, пока изучал стиль письма Анатоля: точно так же, как Берилл до этого, он писал слова правильно с поправкой на пару очевидных описок — автозамена вряд ли у него работала — зато вообще не знал, где ставить запятые и для чего существует тире. А ещё мне открылась доселе неизвестная часть его лексикона, в формате «Я, тебе, в уретру этот телефон суну — если не ответишь», цитата, авторская грамматика сохранена. Однако сообщения за последние несколько часов были менее угрожающими. Если объединить их в один текст, то получалось примерно следующее: «Отправьте Берилла на МРТ, ему станет лучше. Обязательно отправьте. Ему полегчает, я могу обещать. Передайте ему, что я не думал, что так получится. Это была просто мера предосторожности, я не знал, что он вообще найдёт, кому рассказать. А вообще, нет, не надо. Пускай помучается, раз такой самостоятельный. Совсем уже обнаглел. Но сводите его на МРТ».       Я специально опустил время отправления сообщений, чтобы явственно показать суть его внутреннего противоречия. Однако меня оно мало волновало на тот момент — меня волновал способ спасения Берилла, а также появление ещё одной улики. Если у Фомы Арсеньевича оставались сомнения, то эта переписка закрывала их все.       Пролистывая диалог, я внезапно столкнулся с неприятной новостью: зарядки осталось на минут пять максимум, и если всё бы было так, как я себе представлял, то вместе с мобильником вырубился бы и Кир. Он, между делом, трясся, как осиновый лист, и держал ладонь Димы в руках так, как до этого держал телефон. Это, наверное, был первый раз, когда Дима перестал улыбаться за последние несколько дней. Он не озирался по сторонам, ловя косые взгляды, как это бы делал, например, я: он в полной фрустрации пялился только на Кира.       — Харош, ну не смешно уже, — вздохнул он, будто единственное, что могло напрягать в этой ситуации — затянутость прикола; а Кир и не смеялся, ему было страшно. Чтобы исправить это, я подошёл и сказал, что нашёл зарядку и аккумулятор в полной сохранности, и, чтобы доказать это, показал ему включённый экран и быстро спрятал телефон обратно в карман. Именно в этот момент, как назло, он завибрировал, знаменуя тем самым своё отключение. От страха я зажмурился и где-то пять секунд ждал, что Кир вот-вот и начнёт задыхаться, что он упадёт на пол, а изо рта польётся чёрная жижа, однако он заметно похорошел, к впалым щекам вернулся румянец, и в целом ощущение, точно его вот-вот стошнит, пропало. Стало понятно: напрямую с телефоном это не связано, и если он будет уверен в том, что остаётся на связи, то будет в порядке. Вот только димину руку он отпускать отказывался, как минимум без предложенной альтернативы, но никто не хотел вставать на это место: Семён и Лизавета брезговали, каждый по своим соображениям, мне напомнили, что в отношениях за ручку с другими не держатся, Фома Арсеньевич вообще не рассматривался. Вот и получалось, что только Дима и оставался. Кир пробовал разжать руку, честно, но его тут же бросало в холодный пот. Это состояние показалось мне ужасно знакомым, и я понял, что мы с Киром в одной лодке: лодке панических атак. Если Сёму и Диму магнитное поле ударило так, что их личности в целом исказились, сделав из них ходячие карикатуры, то нас с Киром оно вывело из психического равновесия. Это было пока только предположение, которое тут же оказалось у меня в блокноте. Там же оказалось моё открытие: внешние переменные для гипноза недоступны, ведь если бы Анатоль правда мог привязать Кира к зарядке напрямую, то так и сделал бы. И насчёт этого: мы договорились, что телефон пока что будет у меня, и я поклялся следить за ним в оба. Кира это успокаивало, ведь мне он доверял, наверное, как никому другому.       Фома Арсеньевич отправил нас домой на такси, сославшись на важные дела, зато обещался «выписать» нам водителя в скором времени. Я примерно представлял, какие это могут быть дела, и уже заранее не хотел быть на месте Анатоля. Перед самым отъездом вдруг вспомнил про одну очень важную вещь, и высунулся наполовину из окна.       — Фома Арсеньевич, — позвал я, — вы случайно не знаете, какой у Анатоля пароль от ноутбука?       — Нет, не знаю! У него пин код «1137», если это поможет.       — Одна сто тридцать седьмая — постоянная тонкой структуры… — протянул Семён с переднего сидения: Кир на этот раз поехал сзади, и теперь Диме было уже не так весело сидеть на коленках, ведь теперь его обнимали покрепче иной плюшевой игрушки.       Дома мы столкнулись с проблемой: ни «1137», ни «137», ни любая другая комбинация этих цифр не подходила, значит, оно было зря. Делать снова было нечего. У нас не было какого-то плана, все проблемы мы с горем пополам решали по мере поступления, одно действие тянуло за собой другое, а сейчас — тишина. Чтобы скоротать время, я снова сел за книгу. На этот раз она шла не так туго, ведь переживаемые мною эмоции помогали наполнить пустой пока текст. Они же легли в основу отношений Ла́стэна и Дентса, с поправкой на то, что их конец точно должен был быть счастливым, а как оно разыграется в реальной жизни — оставалось загадкой.       — Эй, — Семён внезапно и весьма воодушевлённо ткнул меня в плечо, — Я разгадал пароль.       Я закричал то ли от радости, то ли от шока.       — И что за пароль?       — Не поверишь, «3 20 1», — сообщил Семён с таким видом, будто этот набор цифр эквивалентен «12345».       — И что это значит? — не понял я.       — 137 буквами твоего имени их порядковым номером в алфавите. Первая «в», третья «т», седьмая «а».       — Откуда в «Виктор» седьмая буква?       — Он же тебя «Витенькой» зовёт.       Я опешил.       — Как ты вообще до этого догадался?       — Методом тыка. Если пин-код был со смыслом, есть вероятность, что этот же смысл сохраняется и в других паролях, и если он везде ставит один пароль, но с первого раза не подошло, нужно сначала перебрать все возможные вариации. Я сначала попробовал «Анатоль», тоже по буквам подходит, но «1 30 1» не подошло. Тут нет ограничений на попытки, я решил проверить, и вот, — он повернул экран ко мне. Заставкой рабочего стола была фотография космоса — мне сильно захотелось позвонить кое-кому и сказать, то это, вообще-то, иллюстрация художника, а не научная модель.