Анатоль

Семён справедливо заметил, что это подозрительно: такой гений, как Анатоль, не написал собственную операционную систему для своего удобства, а использовал плебейскую Виндоус 7, получается, даже не последнюю версию. Мы всё ждали какого-то подвоха, но после нашли реальные потуги Анатоля в программирование, и они, мягко сказать, не впечатлили Семёна. Когда даже начинающий кодер может найти ошибки в вашем простецком скрипте, это диагноз. Стало ясно, что начинку для машины точно писал кто-то другой. Естественно, мы не стали первым делом лезть в проекты Sharpdevelop, в компьютере были найдены более интересные материалы. Ориентироваться в них было просто, ведь Анатоль сортировал все по папкам с большим усердием, будто специально для нашего, вторженцев в личное пространство, удобства. Тут были и какие-то университетские конспекты, и сканы учебников, и много-много какой-то замудрённой научной литературы, отсортированной по темам и ключевым словам. В истории браузера мы нашли статьи на Sci-Hub, калькулятор для построения графиков, пару сайтов с заданиями по ЕГЭ (явно для Берилла) и какие-то странные запросы по типу «астроном картинки для презентации» и «учёный физик фото». Сначала мы подумали, что Анатолю действительно нужны была иллюстрации, но заметили паттерн: он продолжал возвращаться к одним и тем же изображениям снова и снова. Проанализировав их всех, мы прыснули от смеха: на всех стоковых картинках под вотермарками стояли и вглядывались то в пробирки, то в объектив микроскопа модели-парни, одетые под научных работников, причём у каждого было некоторое сходство со мной. У Анатоля, судя по всему, был типаж, но он то ли стеснялся этого и маскировал под поиск иллюстраций, то ли правда не мог понять, что же его так тянет смотреть именно на эти картинки. Причём он мог подолгу их разглядывать, время захода на страницу не соврёт. Учитывая все обстоятельства, разумнее было бы поставить на второй вариант и представить себе эту уморительную картину. Где-то на этом моменте мы закончили первую сессию, а уже к третьей Сёма не стал присоединяться. Инцидент с Бериллом дал ему понять, что обоствившиеся эмоциональные реакции не всегда идут на пользу делу, и он забоялся вдруг в порыве гнева разбить ноутбук, тем более что это почти произошло, когда в расписании на день всплыл пункт «проверить конвейер на квартире». Лизавета сначала проявила инициативу, вызвавшись заменить Семёна, но быстро потеряла интерес, поняв, что я не собирался удалять все данные и забивать память фотографиями страшных пенисов. Кир наотрез отказывался даже подходить к адской технике. С момента, как я отнял у него телефон, он всё время что-то держал в руках, а если разжимал хватку, то тут же падал и сворачивался калачиком, совершенно беспомощный. О Диме и говорить нечего. Если посмотреть на него с точки зрения пользы для дела, то он годился лишь успокаивать Кира, и даже в этом был плох, постоянно напоминая, что все мы сдохнем от магнитного поля и что спасения ждать не приходится. Вот и получилось, что я в одиночку просматривал материалы, один, в тёмной комнате, чтобы свет слабого проектора был видно лучше. Атмосфера, мягко сказать, гнетущая, но я понимал, что если не я — то никто, и что в этот раз лучше погеройствовать, а не думать о сохранности остатков психики. Задачу мне значительно упрощало то, что Анатоль, как и я, был с компьютерами на «вы», или даже ещё уважительнее. Он не умел скрывать папки и документы, надеясь, вероятно, что пароль из трёх букв защитит от любых попыток взлома, потому я очень быстро нашёл некий каталог видеозаписей, рассортированных по годам. Сначала мне показалось, что это что-то вроде архива записей «анапа 2005» (каюсь, Милан подошёл бы больше), но, как оказалось, я откопал золотую жилу. Это был дневник. Видеодневник, если быть точнее, причём с самых ранних лет. Вот она — самая эссенция его личности, разбавленная большим количеством воды. Всего записей я насчитал порядка полутора тысяч, но по непонятным причинам счётчик обновлялся каждые пятьсот записей, зато к ним прибавилась буква — названия файлов получались «Запись 14а» или «Запись 189в». Мне, на самом деле, нравится такой подход, так что перейму его. Пусть Анатоль попробует засудить меня за публикацию материалов оттуда: в его настоящем положении, я уверен, у него это прекрасно получится. Если не иронизировать, я выкладываю все записи в сеть для пущей убедительности, чтобы позволить журналистам и любопытствующим изучить всё самим, но я один такой анализ уже провёл и здесь приведу письменную сводку по самым важным с моей точки зрения записей. Для начала обозначу, что некоторые фразы, выражения и иногда куски речи я буду перефразировать, потому что Анатоль, как и любой другой человек, запинается и оговаривается, допускает речевые и синтаксические ошибки. Некоторые его пассажи, особенно детские, трудно воспринимать на слух, а ещё труднее переписать на бумагу, поэтому для вашего и моего удобства я сделался редактором на полставки и привёл тексты в божеский вид, пусть в них потерялась частичка индивидуальности. Не волнуйтесь, в особо экспрессивных моментах я не стал ничего менять. Вы можете сравнить видеоролики и их транскрипцию один к одному и убедиться, что в смысловой части никаких изменений не было. Точно так же я немного менял диалоги весь текст выше, не воспроизводя всё точь-в-точь как в записях с телефонов, диктофонов, камер наблюдения, видеорегистраторов, переписках и так далее. Если вы думаете, что другие не делают так в своих мемуарах, то сильно ошибаетесь. Вторым пунктом для понимания происходящего является несвязанность записей друг с другом. Конечно, всех их объединяет личность Анатоля, но он вёл дневник не регулярно, а как появлялось что сказать, и потому соседние записи могут быть совершенно о разных вещах и событиях. Он мог обещать объяснить всё в следующей записи, вернуться к теме потом, описать результаты эксперимента, но редко делал это, поэтому, если у вас останутся вопросы, то либо попробуйте найти на них ответы в опубликованных данных, либо дайте волю фантазии и достройте полную картину самостоятельно. Я провёл несколько дней за просмотром видеороликов, прерываясь только на еду, сон, и «Эй, ребят, смотрите, что он несёт!» При этом я не жалею ни об одной потраченной минуте. Это была важная исследовательская работа с тактической точки зрения: изучить своего противника, пусть для этого пришлось переслушать часы рассуждений и переписать их хотя бы тезисно. Сейчас любой школьник при должном старании сможет сконструировать нейросеть для выполнения этой задачи, но в то время дело было сродни нудной работе в архиве, просто поиск иголки в стоге сена. Сначала я открыл видео, что стояло в начале первой папки и гордо называлось «Запись 1», и по оформлению, соотношению сторон и качеству сразу понял, что дело происходит ещё в девяностых. Дата съемки, 1990, была очевидно поставлена неправильно, потому что Анатоль в то время ещё не народился на свет, но из контекста было понятно, что ему тут не больше пяти лет. Я не сразу бросился записывать всё происходящее, естественно, но вот сводка для тех, кому лень искать материалы: Запись 1а: Толя держит камеру в руках и направляет объектив на себя. Он уже носит очки, это семейное. Камера, похоже, тяжёлая, потому что руки Толи дрожат. «Привет, потомки. Я Кручинин Анатолий Фомич, мне деда сегодня купил вот такую камеру, смотрите». Камера поворачивается к большому настенному зеркалу. Это та самая квартира, но чистая, обжитая, ухоженная и, самое главное, светлая. Арсений попадает в кадр из-за дверного проёма и машет внуку рукой. «Вот мой деда. Я его люблю». В кадр внезапно забегает мальчик лет трёх с ярко зелёными глазами и светлыми волосами. У него непонимающее выражение лица, он боязливо смотрит сквозь зрителя. «Это мой брат. Он ещё не может выговорить даже своё имя». «Я могу!» ребенок хмурится и топает ногой, «Бефиль!» Анатоль заливается смехом. «Берилл, тебя зовут Берилл». Дедушка ворчит в соседней комнате: «Вот придумали имечко. Нет бы Васей назвать, в честь Василисы». «Баба Вася умерла», говорит Берилл и уходит с обиженным видом. Толя поворачивает камеру на себя и улыбается так искренне, как может только ребёнок. Он идёт в соседнюю комнату (где после располагались скованные Лизавета, Семён и Бер) и показывает набор грузиков, брусков и школьный динамометр. «Вот, смотрите, мне подарили на день рождения. Сейчас мы будем измерять кофицент трения». Из уст ребёнка звучит максимально неестественно, но Анатоль действительно проводит опыт и делится со зрителем его результатами. С его совсем детскими ручками это выглядит весьма гротескно, но он так подробно объясняет, что даже я понимаю, зачем искать силу нормальной реакции опоры и почему брусок по линолеуму скользит лучше, чем по деревянному столу. Анатоль по-настоящему веселится, как если бы ребёнку его возраста подарили бионикла или барби, но он играет с измерительными приборами и формулами. В комнату шумно заходит Берилл, после этого попадает в кадр и тянется к оборудованию. «Бера, смотри, у этой пружины кофицент сто, а у этой — двести. Видишь?» Анатоль даёт Бериллу в руки динамометр. Тот непонимающе смотрит на него, а затем трясёт в руках. Это его веселит, и он продолжает раскачивать пружину. «Эй-эй-эй! Нельзя! Сломаешь!» Анатоль вырывает измерительный прибор. Берилл начинает плакать. «Ты зачем маленького обижаешь?» дедушка Арсений входит в комнату, Анатоль тут же теряется. «Я никого не обижаю! Это он сам мои вещи ломает!» Анатоль берёт камеру, которая до этого стояла на самодельном штативе из стопки книг. «У меня всё записано!» Дедушка Арсений хмурится и поднимает Берилла на руки, тот перестаёт плакать. «Пошли порешаем что тебе там мама дала. Тебе нравится решать примеры?» «Да!» «Сколько у тебя пальчиков, посчитай». «Лаз, дуа, тли, четыли, пять…» «А на другой?» «Лаз, дуа-» «Нет, всего сколько?» Они исчезают за дверью. Анатоль опять переводит камеру на себя, но на этот раз неудачно, полголовы обрезано. Он выглядит так, будто ему правда смешно от того, что брат не может сосчитать пальцы. «Завтра мама нас заберёт, и я покажу вам эксперимент с блоками. Я ещё пока плохо разбираюсь, но мне нравится, как они катаются. Вверх-вниз, вверх-вниз! Неподвижные блоки скучные, подвижные мне нравятся больше». В этот момент Толик кажется обычным ребёнком, но только на мгновение: «Мама говорит, что мы в два раза выигрываем в силе с подвижными блоками. Это значит, что мы работу делим на два, вот так». Он производит вычисление на калькуляторе и демонстрирует результат. «Мама может делить без калькулятора, потому что она знает таблицу умножения. Не знаю, как умножение связано с делением, но я тоже так хочу. Вот, кстати, мама». Анатоль подносит камеру к чёрно-белой фотографии на стене. Фома Арсеньевич и Анна (тогда ещё Анатолия) Анатольевна стоят в строгой одежде и безразлично смотрят в камеру. Они ещё совсем молодые. У Фомы чисто выбрито лицо, ему это страшно не идёт; Анна Анатольевна кажется особенно несчастной, но это просто её тонкие губы выглядят так, будто она их поджала. Ощущение, что фото сделано на похоронах, несмотря даже на белый костюм Анны. «Это мама с папой женятся. Мама сейчас старенькая, а тут вот какая. Красивая». Анатоль переводит объектив на себя и показывает язык, и тут же на его лице появляется испуг, будто его поймали за чем-то страшно непристойным. Он собирается, и со всей серьезностью, на которую способен пятилетний ребёнок, начинает вещать: «Эту камеру мне купили для дела, а не для баловства. Это важное об-об-об-оборудование». Будто сам себя отчитывает. Затем он краснеет и отводит камеру от своего лица: «Простите, потомки. Я отнимаю ваше время». Даже интересно, откуда у пятилетки могут появиться подобные мысли? Конец записи. Просмотрев этот отрывок, я хихикнул. Точно помню, как подумал что-то вроде: «Всё-таки дети забавные, если дозировать их присутствие в своей жизни». И правда, Толя тут казался просто лапочкой. Единственным, что выдавало в этом ребёнке Анатоля, были его познания в физике. Такая осведомлённость была неожиданной, но вундеркиндами просто так не называют. Следующие две записи, как Анатоль и обещал, были посвящены блокам, подвижным и неподвижным. Я про себя отметил, что дети могут что угодно превратить в забаву, потому как нудную лабораторную Толик сумел преподнести как настоящее представление — я с удовольствием досмотрел оба ролика до конца и, как обычно говорят в таких случаях, узнал о физике больше, чем из школьной программы. Место действия сменилось: теперь это был огромный светлый зал с серыми обоями, в котором всё было настолько педантично разложено по полочкам, что создавалось впечатление, будто ты с твоей человеческой неидеальностью был единственным, что нарушало общую симметрию и минималистичность интерьера. Только потом из контекста я понял, что это не гостиная, а до смерти скучная детская: разглядел сквозь низкое качество записи, что диван на самом деле — детская кровать, а картины на стенах — таблицы с числами и формулами. Вот следующая запись, под номером 4, была уже интереснее. Анатоль хоть и был верен себе, продолжая показывать эксперименты на тему момента силы, но всё же не удержался поговорить о насущном: о том, что мама не умеет готовить, а папа хоть и готовит вкусно, но слишком редко появляется. Этому было уделено всего пара предложений, но каждый раз, как Толя отходил от темы, записи опытов постепенно всё больше становились похожими на влог, причём до того, как влоги были изобретены. Он делился своими наблюдениями, открытиями, радостями: маленький человечек, познающий мир, всегда хочет рассказать о самых удивительных вещах, но Толю, похоже, слушала только камера. Запись 12а: Толя сидит в центре кадра, камера держится на чём-то довольно шатком, потому что её все время поправляют. «Сегодня я прочитал в энциклопедии про эволюцию», Толя показывает книжку «Большая энциклопедия для самых маленьких» и открывает страницу, где на красочной иллюстрации видно упрощенную картину развития человеческого вида от австралопитека до хомо сапиенс, «Это так…», он смотрит на колонку текста, ищет что-то глазами, «за-хва-ты-ва-ю-ще. Зывахтующе!» затем он берёт другую книгу — словарь Ожегова — и ищет по страницам. «За-хва-ты-ва-ю-щий — крайне ув-ле-ка-тель-ный. Что значит ув-ле… Способный увлечь, за-ни-ма-тель-ный. Заминательный». И так продолжалось ещё какое-то время, пока определения не упёрлись в «интересный», который Анатолю был знаком. Похоже, словам учился он тоже сам, причём с помощью своеобразного «калькулятора» для слов. «Так вот», он внезапно вспомнил, зачем включил запись, «это мы получается произошли от обезьян. Я сначала не поверил, потому что обезьяны другие. Они совсем животные». Анатоль задумался. «И мы тогда, получается, тоже животные. Такие крутые животные! Мы умеем думать, никто другой больше не умеет! Вот книжка. Это мы сделали. Никто такого сделать не может, только мы. Дома, ракеты — всё мы! Мы самые лучшие. Я люблю людей!» Толя тянется к камере, чтобы завершить запись, но на полпути останавливается. Его глаза и рот округляются, словно он догадался до чего-то. Так и есть: «Я люблю умных людей, умчёных, как мама! Умные люди делают вещи, а потом другие этим пользуются! Умные люди делают всё это! Попов придумал радио, Яблочкин придумал лампочку, Ньютон придумал гравитацию…» он задумчиво смотрит в потолок и поправляет очки, «Хочу тоже что-нибудь придумать. Нужно стараться, чтобы стать таким же, как они. Я пока что не очень умный», для его высокого для пяти лет интеллектуального развития весьма самокритично, «но я буду стараться. Слышите, потомки? Я буду стараться, и у вас будут крутые вещи. Может быть, обо мне даже в книжке напишут». Конец записи. Что ж, о нем действительно написали в книжке. Причём моя — далеко не первая, но явно выбивающаяся из рядов хвалебных и критических, но в целом научных и философских работ. Если не считать некоторое количество фанфиков (видел даже пару с моим участием), то я первый, кто плотно взялся за личную жизнь гражданина Кручинина и считаю, что имею на это полное моральное право. По-моему, мир должен знать, что человек года по версии Times на самом деле сексуально озабоченный садист. Хотя даже это, как мне кажется, не сможет переубедить его последователей, если в его методах и идеях они не видят ничего предосудительного. Много раз говорил, что даже если бы моё личное знакомство с Анатолем не состоялось или хотя бы было чуток приятнее, я бы все равно был его идеологическим противником. Если для меня главная ценность — это человеческая жизнь, то для него — жизнь человечества. До сих пор ребром стоит этот фундаментальный конфликт двух сторон человеколюбия, и я имею честь быть рупором своей. Запись 13а. Анатоль держит в руках ту же самую книжку. Судя по антуражу и дате (пусть и неправильной), дело происходит в тот же день. Толя сидит на том же месте, в метре от камеры, и выглядит так, будто только что очень много плакал, но старается сдерживать слёзы и выглядеть презентабельно. «Потомки!» он начинает и срывается на плач, «Потомки. вы меня слышите?! Потому что я понял кое-что…» он открывает раздел с космосом, «Солнце — это звезда, а звёзды… А звёзды в конце жизни растут такие большие», он разводит руки в стороны, демонстрируя степень расширения, «Такие большое, что Солнце съест Землю! Она нас всех проглотит, и мы зажаримся!» Мальчик всхлипывает и хватает себя за плечи. Чтобы не было видно слез, он опускает голову вниз. Души очков скользкие из-за пота, и они скатываются не самый краешек носа. «Всё мы — все люди — мы заджаримся! Умрём, как баба Вася! Нас даже в гроб не положат — некому будет! Мы сгорим, мы, и всё что мы построили сгорит. Всё. И мы будем совсем-совсем мертвые, и ничего нельзя будет найти. Ничего». Он так проникновенно произносит последнее слово, будто только сейчас его значение до него доходит. «Ничего», повторяет он и снимает очки, чтобы утереть слёзы. «Я не хочу, чтобы люди умирали. Умчёные что-нибудь придумают. Они остановят Солнце, и все будет хорошо. Умчёные всё смогут». Внезапно он широко-широко открывает глаза, так, что все сдерживаемые слёзы выкатываются, и говорит громко и чётко: «Я стану умчёным и спасу всех». Тем не менее, это не спасает его от плача. Теперь он выглядит так, как подобает грустному ребёнку, без всяких философских размышлений о крахе цивилизации. Дверь, коей оказался белый прямоугольник на фоне, открывается, но за ней никого не видно. «Толя, ты плачешь?» спрашивает Берилл. «Уйди, пожалуйста!» Толя кричит громче, чем рассчитывал, и потому сразу же прикрывает рот руками. Берилла не видно в кадре, но он очевидно пугается: слышно, как убегает. Вместо его в дверном проёме появляется высокая женская фигура в белом халате и с завязанными в пучок светлыми, как у Анатоля, волосами. «Что-то случилось, маленький?» очень-очень ласково спрашивает она и поднимает Толю на руки, прежде чем он успевает выключить камеру, что уже собирался сделать. «Ничего», врёт Анатоль. «Тебе больно? Говори сразу, если что-то болит». «Мам, а сколько Солнцу лет?» «Много, сынок». «Сколько?» «Четыре с половиной миллиарда». «А сколько ему осталось жить?» «Много». «Сколько?» «Тоже четыре с половиной миллиарда». «Значит, через четыре мириада лет нас всех не станет?» Этим вопросом он ставит мать в ступор. «Я полагаю, что так». Анатоль опять в слёзы. Мама успокаивает его, говорит, что всё в порядке, но это мало помогает. «Давай я схожу куплю мороженое, хорошо? Давай, маленький, не расстраивайся». «Почему ты так улыбаешься?» Анатоль бьёт своим маленьким кулачком по маминому плечу. «Потому что ты такой умный и добрый у меня растёшь, просто прелесть», она сажает сына на пол, а сама выходит из комнаты. Уже из коридора она кричит: «Тебе шоколадное?» «Мне любое», отвечает Толя и быстренько выключает камеру. По его лицу видно, как же ему стыдно за этот инцидент, ведь не пристало будущему умчёному плакать на камеру. Конец записи. Берилл, получается, не наврал: Анатоль действительно с самых ранних лет думал о спасении человечества. Пока другие дети плакали из-за сломанной игрушки или отказа родителей купить сладкое, он рыдал, потому что через четыре миллиарда лет — цифра, которую он даже выговорить не сможет, не то что осознать — человечество в любом случае пропадёт. Это давало понять, что Анатоль действительно уникальный человек. В то, что ребёнок может зазубрить формулы, я поверить могу, но это было чем-то сверхосознанным. Обычно такие мысли приходят в двенадцать-четырнадцать лет, наряду с «Земля — это просто песчинка во вселенной» или «Про меня когда-то все забудут», и то, психика иногда не выдерживает таких открытий. А тут это упало на голову совершенно маленькому человечку, который к несчастью своему оказался слишком догадливым для своих лет. Как бы я ни ненавидел Анатоля сейчас, я не смею недооценивать всю степень серьёзности этого потрясения. Чем больше я смотрел видео из дневника, чем больше я замечал отсылок именно к этому моменту. Он стал ключевым, поворотным в жизни гражданина Кручинина. Всё, всё в его жизни после этого вертелось вокруг этой страшной мысли: «Если что-то срочно не предпринять, то человечество вымрет». В подробностях об этом я расскажу попозже, естественно, но просто хочу обратить внимание на такую деталь: травмы детства — самые глубокие. Иногда я представляю, как Анатоль, будучи ещё совсем маленьким, ворочается в кровати и думает, как бы остановить Солнце, и мне на секунду становится его жалко, но потом я вспоминаю, кто популяризировал пситеррор, сколько людей от этого пострадало, какие идеи он несёт в массы, каковы его цели, и тут же жалость пропадает. После этого я вспоминаю, как он вторгался в лично мой мозг и как домогался самым мерзким образом, и становится тошно вспоминать о нём. Ещё одно напоминание о том, что все злодеи когда-то были детьми, безгрешными «ангелочками», которых грех не пожалеть и приголубить, но это никак не умаляет их злодеяний.