Анатоль

      Я удивился самому себе — как это я не узнал тетрадь с рисунками? Получается, ради детских каракуль, которые я уже имел удовольствие созерцать, я дополнительно рисковал жизнью, причём не только своей. И какие же, получается, из всего этого рисовались планы? Прекращение какого-то военного конфликта? Покорение полюсов Земли? Выход в открытый космос? Может, для последнего и нужен был суперкомпьютер из чужих мозгов, но остальные рисунки я никак связать не мог. Попрошу не смеяться, это вы уже сто раз слышали основные тезисы манифеста, может даже прочитали его, хотя бы начало, а может и перечитывали или конспектировали, но тогда ни мне, ни моим товарищам, ни даже Ани не был знаком ни один из пунктов. Детские рисунки оставались просто рисунками, такими же молчаливыми, как и кривенькими.       Семён оказался невероятно полезным, скорее всего, самым полезным членом нашей группы. С его неконтролируемой вспыльчивостью пришлось долго объяснять, как починка ноутбука поможет вызволить университетских ребят, но после возвращения в нормальное состояние он выполнил свою часть работы безукоризненно.       Во-первых, он установил, что вся поломка ноутбука заключалась в сломанном экране и работающем от сети аккумуляторе, так что особого ремонта и не требовалось, нужно было просто подключить другой монитор; из похожего под рукой был только переносной проектор для просмотра кино, с помощью которого мы вывели изображение на белую стену гостинной. К сожалению, мы не учли кое-какой вещи, которая ставила под вопрос рациональность всего предприятия: ноутбук был запаролен. Вы скажете, что это ерунда, и будете правы: современные стандарты безопасности ни в какое сравнение не идут с безопасностью тогдашней. Трудно представить, как вообще можно использовать компьютер без как минимум биометрической защиты, ведь даже самый сложный пароль при желании с современными мощностями взламывается за считанные дни, может быть месяцы, но в начале века на угадывание такого же пароля по расчётам исследователей могли уйти триллионы лет. Наша задача осложнялась ещё и тем, что мы не знали даже количества символов, из-за чего становилась просто невыполнимой.       Во-вторых, Семён прослушал запись. Бериллу было до крайности неловко при этом присутствовать, ведь именно он запись и оборвал, но, краснея, задыхаясь и неловко отворачиваясь, он прослушал всё, чтобы подтвердить достоверность воспоминаний. Прежде чем приводить всё то, что я записал под диктовку в свой блокнот и для верности на диктофон, вкратце напомню ситуацию. Анатоль здесь упрекает Берилла в том, что тот бессердечно просит прекратить истязать людей, каков злодей.       «Да какие это люди? Я вот сделаю из них настоящих людей, как мы с тобой! Ну разве ты не помнишь, как мы вместе строили планы на этот мир? Как мы вместе, именно что вместе собирались помочь сохранить самый род человеческий?» — «Род человеческий обойдётся и без нашей помощи!» — «Без нас он к чёрту пропадёт! Он тысячелетия не мог, э-э-э, додуматься. А знаешь почему? Потому что вот такие как они — даже не усреднённый землянин. Усреднённый будет ещё тупее, эти-то хоть в университет поступили, учатся чему-то. А знаешь почему? Потому что сто миллионов детей на планете не имеют доступа к образованию! Потому что люди озабочены тем, чем накормить детей, которых они родили, не имея ни финансов, ни возможностей, поэтому образование для них третьестепенно! Потому что они служат каким-то богам — ты хоть знаешь, что это такое? бред психбольного! — убивают друг друга, создают целые военные науки», — тут Семён на пару слов перешёл на издевательски детский тон, очевидно воспроизводя такой же у Анатоля, — «развлекаюца, ствоят отнофения, снимають фильмы, читають книвки, занимаются чем угодно, кроме действительно важных вещей! Им плевать на глобальные проблемы, им всё равно! Самое обидное, что это даже не их вина, просто, ну, такими ущербными они родились, бедолаги, но ты-то, ты! Ты мой один целый две десятых процента, опора всего человечества, но ты прямо сейчас примыкаешь к этим «ним», потому что вместо брата и светлого будущего выбираешь какого-то бездаря. Конечно, ведь Витенька важнее, чем наше — или уже лучше сказать моё… Эй, эй, положи ноутбук на место, ты вообще слушаешь? Бериллий!» — «Анатолий!» — «Хорошо, «Берилл», но сути дела это не меняет. Стой где стоишь! Как только ты переступишь порог этой комнаты, назад пути не будет! Я перестану делать поблажку за родство, ты перейдёшь в- Эй! Хотя бы дослушай! Хотя бы… Похлопай мне ещё дверьми!!!»       Семён замолчал. Решив, что это драматичная пауза, я поставил три восклицательных знака и стал ждать продолжения. Над нами на стене тикали раритетные часы, шумно возвещая о каждой новой секунде; где-то на тринадцатом стуке я понял, что что-то идёт не так, а на семнадцатом не выдержал Дима:       — Ну, что дальше?       — Не помню, — Семён почесал в затылке, — как отрезало.       — Переслушай! — я включил запись снова, но это много пользы не принесло. Мы повторили операцию ещё несколько раз, чтобы наверняка, и результат был неутешительный: бестолку.       — Ты же говорил, что всё помнишь!       — Чтобы понять, что ты что-то забыл, нужно сначала об этом вспомнить, — резонно, так что я поумерил пыл.       — А как же суперкомпьютер из мозгов?       — Не знаю, — Семён пожал плечами, — Я был уверен, что это часть того разговора.       — Но с кем-то он, получается, разговаривал! — чтобы удостовериться, я перечитал написанное, — Значит, он кого-то приводил в дом, но кого-       — Блин, а в чём вообще его пед- предвыборная программа? — внезапно вмешался Дима. Его голос выдавал затуманенность сознания, но по всем расчётам он уже должен был хоть чуть-чуть протрезветь — прошли почти сутки с последнего бокала, что с его шустрым метаболизмом можно умножать на три, и если он не подпивал тайком, то несвязная речь явно была плохим знаком, — Какие-то компьютеры, образование, голодные дети, тупые боги, глобуль- глобальные проблемы… Он, типа, коммунист? Я не пойму никак.       — Да мы никто понять не можем, — Лизавета погрозила Диме кулаком, но тот только посмеялся, вопросительно указав на след от недавно полученной за кражу дорогих импортных продуктов пощёчины.       — Это при том, что у нас тут сидит ответ на все вопросы, — Семён грозно зыркнул на Берилла, и тот весь съёжился, — Ну-ка, и что же ты так хотел скрыть? Что мы тупые, а ты — какой-то там один процент? Соросы дохуя? — его, похоже, не на шутку оскорбили комментарии по поводу умственных способностей.       — Нет, я-       — Не надо, — я встал со своего места, предвосхищая обострение ситуации, — Он ничего не может сказать, ему сразу плохо становится.       — А мне тоже плохо было! И что теперь? Пускай через «плохо» рассказывает! Ну-ка, — он притянул Берилла за грудки, — Колись, для чего Анатоль хочет захватить мир? Почему ты раньше ему помогал? Ты помогал ж, да? Как минимум не мешал!       Этот безответственный подход вынудил меня вмешаться более активно и разнять этих двоих, что у меня не получилось сделать без помощи Кира и Лизаветы. Кое-как оттащив Берилла на безопасное расстояние, я тут же заметил сине-зелёную бледность на его лице. Его очевидно мутило от этой ситуации, причём не понятно, от чего сильнее: от давления Семёна или из-за магнитного обета молчания. Было буквально видно, как слова формируются в его голове, но спуститься ниже, в голосовые связки и лёгкие, не могут, из-за чего кучатся, повышают внутреннее давление и вот-вот приведут к взрыву черепной коробки. Это, наверняка, было очень больно, оттого можно было простить дрожь во всем теле. Я усадил больного на диван и встал по направлению его потерянного взгляда. Не сразу, но всё-таки он сфокусировал взгляд на мне, и наши глаза встретились. Отчего-то мне показался этот момент невероятно трогательным и личным, даже интимным, несмотря на присутствие посторонних. Всё будто встало на мгновение — уверен, вам такое знакомо. Берилл сказал мне после, что почувствовал то же самое, только его интерпретация произошедшего была более конкретно оформлена в слова: он ощутил, будто может на меня опереться, и это мимолётное наваждение придало ему уверенности в борьбе с Анатолем. Губы кривились, как у ребёнка, который брезгует горьким лекарством, но даже так, Берилл крикнул громко и чётко:       — Он хочет спасти людей от вымирания! Он с пяти лет к этому готовится!       Это стало роковой ошибкой. Лицо из голубовато-серого в одночасье стало глубоко малиновым, шея распухла, как при страшной аллергической реакции. Берилл схватился за грудь и закашлялся, будто в довершение всего ещё и захлебнулся.       — Он сейчас умрёт, — Кир схватился за голову, — Я знаю, он сейчас умрёт!       — Умрёт? — Дима прыстнул, будто анекдот вспомнил, — Прикол!       — Из-за меня! — Семён в сердцах ударил самого себя по лицу. Лизавета закричала так громко, что сорвала голос и охрипла не хуже своего любимого брата. Ей хватило пары секунд, чтобы дозвониться до скорой помощи (удивительная оперативность, не так ли?) и найти в сети способы помощи при похожих случаях.       — Ты — открой окно, только не настежь, холодно! Ты — сходи за льдом, ты знаешь где, в мартини добавлял. Приложишь к горлу, чтобы отёк спал. Снимите с него водолазку. Не ворот отвернуть, а прямо снять! Я сейчас!       И она полетела в сторону ближайшей ванной комнаты. Взглянув на Кира, который в приступе паники свалился на пол, и Семёна, который бил кулаком по подоконнику, я принял на себя ответственность за Берилла. Не буду врать, что прямо-таки спас его: я далеко не врач, так что вся помощь представляла из себя исполнение указаний Лизаветы. Снять всё выше пояса, включая аквамариновый кулон, приложить к больному месту лёд — вот и вся мой вклад с медицинской точки зрения.       Лизавета принесла таз с тёплой водой и опустила туда руки Берилла, что было не так уж и просто. Он барахтался, постоянно норовя схватиться за горло, и безустанно пытался что-то прошептать, растрачивая и без того малое количество воздуха. По одним губам весьма отчётливо читалось: «Я молчу, я молчу, я молчу!»       — Димас, ты же медик, сделай что-нибудь! — прорычал Семён.       — Могу стишок на латинском рассказать, поможет?       — Да что тебе всё весело-то?!       — По-ня-ти-я не и-ме-ю! — протянув каждую гласную, Дима заржал конём, из-за чего Кир болезненно всхлипнул. Семён, казалось, был готов его растерзать, но воздерживался, чтобы взять на совесть ещё одну человеческую душу. Вдобавок ко всему шуму, Лизавета, матерясь и швыряясь вещами, пыталась найти в аптечке лекарство, о котором вычитала в интернете, будто надеялась, что Берилл сможет проглотить хоть какую-то таблетку. Мне было поручено держать руки больного в тепле, чтобы кровь отливала от горла, что я добросовестно исполнял, как вдруг ко мне в голову пришла идея: если прямо сейчас Берилл хоть чуть-чуть успокоится, то пульс и дыхание замедлятся, а это сможет его спасти резвее всяких пилюль. Вот только глупо шептать «успокойся» и «расслабься» человеку в предсмертной агонии, но, как вы уже поняли, молодой Витька умом особым не отличался.       Я вспомнил, как Берилл без вопросов и насмешек провёл меня за ручку по лестнице, помогая справиться с иллюзорной угрозой, и захотел отплатить тем же в ситуации угрозы реальной. Разумеется, в дополнение к естественному желанию сохранить жизнь невинному человеку, которое во многом определяло моё участие в этой истории в принципе. Я крепко-крепко сжал его руку, улыбнулся, будто всё в порядке, и только тогда мои идиотские призывы сработали: Берилл постепенно взял дыхание под контроль, и туго, как через узенькую коктейльную трубочку, воздух начал просачиваться в лёгкие. Этого, разумеется, было недостаточно, и даже мои по-родительски ласковые «вдох-выдох» мало помогали.       — Он теряет сознание, — констатировал я, чем вызвал ещё больший переполох.       — Переверни его на бок! — Лизавета вернулась к инструкциям из интернета, — Нет, лучше оставь так! Нет, посади вертикально… Почему тут везде пишут разное?!       — Он помрёт, он помрёт, — не унимался Кир, — И я тоже помру! Я такой же, я тоже помру!       — Да мы все помрём! — Дима продолжал хохотать, — Мы все помеченные этой штукой, — он указал на своё ухо, — Нам всем пиздец!       — Почему ты так этому радуешься?!       — А что, грустить что ли?!       — Заткнись! — Лизавета ударила кулаком по ступне Димы; тот взвизгнул, но почти сразу же рассмеялся снова, — Кто-нибудь умеет делать сердечно-лёгочную реанимацию?       — Ну, я умею, вроде бы, — вспомнив про свою пятёрку за норматив по ОБЖ, отозвался я.       — Так делай!       — Может, я только хуже сделаю!       — Ой, вот только не придумывай, — Лизавета вернулась к поиску препарата: вероятно, пыталась найти у аптечки второе дно, — Ты просто не хочешь его целовать. Я сначала не понял, а потом возмутился.       — Во-первых, СЛР это не только рот-в-рот, дура, а во-вторых-       — Во-вторых, найди себе более полезное применение, пока в окно не полетел!       — Ну хорошо, — я осторожно принялся за непрямой массаж сердца, — Но для справки, у меня и в мыслях не было желать ему смерти только потому, что он мною воспользовался.       — Какой ты благородный, я не могу… Эй, не дави так сильно!       — А как ты по-другому хотела?       — Ну давай, давай, сломай ему ещё рёбра, мы новые купим! Чтобы он вообще умер здесь! Какой же ты мстительный!       — Да так надо, успокойся!       «Двадцать девять… Тридцать!» — я мысленно отсчитал толчки и попытался выполнить искусственное дыхание, но не то чтобы успешно.       — Дай угадаю, ты сделал это только чтобы доказать мне, что я не права?       — Вот именно сейчас ты решила выяснять отношения, да? — я обернулся, и только тогда увидел, что в комнате, помимо нас троих, никого не осталось. Видя моё замешательство, Лизавета тоже слегка подуспокоилась и заговорила на тон ниже.       — Я просто хочу, чтобы мой брат был жив и счастлив. А он счастлив, когда вы вместе, почему-то. У него ужасный вкус, если спросишь моего мнения.       — Да как будто ты что-то понимаешь в мужчинах, — я не сразу уловил смену тона, поэтому ответил весьма грубо, отвернувшись.       — Не понимаю, — Лизавета подошла ближе и села на колени перед диваном рядом с головой Берилла, — А ты ничего не понимаешь в девушках.       — Не понимаю. Но к чему это сейчас?       — А то, что я — девушка, и ты меня не понимаешь!       — Чего я не понимаю, Что ты не хочешь смерти родственника? Сильно удивлю, если скажу, что мужчины тоже такого не хотят? — очередная тридцатка — снова два вдоха.       — Да я не про то! Я к тому, что ты идиот. Он тебя любит до беспамятства, будто ты первый парень его возраста, с которым в жизни он познакомился, и который по случайному стечению обстоятельств оказался относительно вменяемым человеком.       — А, так я ему нравлюсь только потому, что ему сравнивать было не с чем. В принципе, я догадывался-       — Закрой рот. Слух — последнее чувство, которое отключается… при смерти.       До этого момента Лизавета как-то сдерживалась, но теперь всё-таки разрыдалась. Я догадывался, конечно, о том, насколько сильны её сестринские чувства, и даже так удивился её нескладным, но искренним словам, которые полились бурной кипящей рекой. Она начала совсем издалека: рассказала, как сильно завидовала в детстве подругам, у которых были братья. Они же такие сильные и любящие, они в любой ситуации заступятся за сестрёнку. С возрастом, даже когда поняла, что защититься может и сама, Лизавета всё равно сохраняла это желание, будто чувствовала, что где-то там, на другом конце Москвы, живут весьма настоящих её единокровных брата. Мать не хотела портить фигуру очередной беременностью, а отец говорил, что всегда мечтал об одной-единственной дочке, и что это единственный каприз любимого чада, который не мог быть выполнен. Отчасти, это в том числе составляло долю мотивации Лизаветы, ведь больше причин крикнуть: «Вы меня не любите!» в порыве подростковых переживаний у неё и не было. Обычно дети богатых родителей страдают из-за непомерной ответственности, которую на них возлагают за сохранение семейного дела или имиджа, или из-за отсутствия внимания, но Лизавета была маминой звёздочкой и папиной принцессой. Любое её начинание поддерживали, ни один из интересов, даже самый пустотелый, не оказывался бесполезной бесперспективной ерундой (а я всё о своём!). И всё-таки, необъяснимая потребность в брате не давала ей назвать себя счастливой, пусть уже стало ясно, что если даже в семье будет пополнение, то никакой тесной связи из-за разницы в возрасте между сиблингами не образуется. И даже зная это, Лизавета не прекращала думать о брате.       Где-то в шестнадцать лет Лизавета пережила болезненное расставание. Казалось бы, много какие подростки через это проходят, и такие не целованные до двадцати лет дурачки как я скорее исключение, но мама тут же отвела её к психологу. О гомосексуальности дочери они узнали прямо там, в кабинете, и совсем не в духе места и времени с радостью всё приняли. Будто этого было не достаточно, они обещнулись устроить самую красивую свадьбу в зелёных — зелёный в то время играл роль фиолетового — тонах. Дочка, правда, их огорошила, заявив, что никогда в жизни ни на ком не женится и даже встречаться не будет, потому что боль утраты ей казалась невыносимой. Как минимум до времени описываемых событий она своё слово держала, и это отчасти помогло ей выдвинуть вменяемый тезис по волнующему её всю жизнь вопросу: любовь, друзья — они не просто не вечны, они уходят даже легче, чем появляются, а вот с семьей ты повязан кровными узами, которые хочешь не хочешь гарантируют хоть какую-то стабильность. То ли она всегда чувствовала это и только тогда поняла, то ли эта концепция удобно ложилась в её мироощущение — из плача было не особо ясно. Я так красиво здесь всё расписываю, конечно, но вы учтите, что речь свою она не подготавливала — запиналась, всхлипывала, шла не в хронологическом порядке, так что от темы своего удачного камингаута сразу переходила к встрече с некой гадалкой, которая сказала, что это всё наказание за мамин аборт по молодости. Её монолог кончился на: «И потом появился ты», после которого никаких разумных фраз от неё не исходило.       Я понял, что это худшее, что Берилл мог бы услышать в последние минуты. Узнать, что единственный человек, который безоговорочно тебя любит, просто закрывает собой свою детскую хотелку завести братика, было очевидно не так воодушевляюще, как рисовалось в голове Лизаветы. По сути, Берилл аналогично влюбился в меня просто потому, что, очевидно, очень хотел отношений, пусть и бессознательно, и мне выпало стать первым встречным. Звучало, мягко сказать, неприятно, даже если помнить про его манипулирование моими чувствами. Я всё это время делал реанимацию и уже порядком выдохся, но всё-таки решил сгладить момент так, чтобы и Лизавету не обидеть.       — Бер, я не знаю, слышишь ли ты меня, — на этот момент пришлась ещё одна тридцатка, так что нужно было прерваться на пару вдохов, — Ты хороший парень. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, и я жалею, что не могу тебе этого дать. Я правда хотел бы, я хочу простить тебя, честно, я бы простил, я вернул то чувство назад, этот гипноз, приворот, называй, как хочешь, — снова тридцатка, — Я бы был бы рад, если бы этого всего не было, если бы я просто был твоим репетитором и готовил тебя по русскому. Потому что ты замечательный ученик! У тебя блеск в глазах, и всякое такое сопутствующее… Я хочу хотеть тебя, честно! Не знаю, что со мной, ведь ты такой красивый. Даже без парика, с таким синим опухшим лицом и красными глазами — Боже, какой ты красивый! По-человечески красивый, не знаю, как это описать, — ещё раз, — Бер, потерпи ещё немного, и всё будет хорошо, слышишь? Скорая сейчас приедет, приедет же?       Я вопросительно глянул на Лизавету, которая ответила мне встречным взглядом, но изумлённым.       — Ты плачешь, — её сообщение стало для меня новостью.       — И правда, плачу.       Утереть слёзы я не мог — руки заняты — но и не хотелось. Я чувствовал, как они обжигающе текли по щекам, и это казалось совершенно необходимым условием. Можно было задуматься о том, что я в последнее время больно часто плачу, но в этот раз хотя бы существовал вменяемый повод.       — Ты ведь любишь его, а? Ну ведь любишь же… — она жестом показала, мол, только попробуй сейчас сказать «нет». Я и сам понимал, что сейчас лучше не ударяться в оправдания, а слегка приврать: не был же мне он совсем безразличен.       — Люблю. Бер, слышишь? Я тебя люблю и за всё прощаю.       Вы сейчас можете устало вздохнуть: ну зачем растягивать драму, мы же и так знаем, что Берилл Фомич выживет! И будете правы, если говорить откровенно. Но должны же вы откуда-то узнать, почему я всё-таки отбросил гордость и простил человека, который, как я уже сказал, нанёс мне самое страшное за всю жизнь оскорбление своим предательством. Как будто в сложившихся обстоятельствах это было хоть немного сложно. К тому же, я с самого начала не притворялся нелицеприятным, так что в деталях описать каждое злодеяние Анатоля — это за милую душу. Ну не могу я рассматривать его персону непредвзято, несмотря даже на его научные открытия и псевдо-гуманистические идеи, о которых я пока стараюсь лишний раз не заикаться.       Скорая всё-таки успела. Врачи долго выпытывали из нас, на что у мальчика аллергия, ведь опухшее горло это просто симптом, и лечить его можно только зная причину. Сошлись на резком воспалении на фоне ослабленного после рака иммунитета. Берилла погрузили в машину, в которой наготове стояла по ощущениям целая бригада медиков, и каждому из них Лизавета отсыпала звонких, чтобы Беру обеспечили без всяких очередей искусственную вентиляцию лёгких.       — Я придушу Анатоля, — заявила она, причём тон был в высшей мере серьёзным, — Из-за него чуть мой брат не умер!       — Ты не видишь в этом какого-то противоречия? — встрял Кир.       — В каком плане?       — Ну, Анатоль же тоже твой брат, получается.       — Да чтоб он сдох поскорее.       — Понял, вопросов не имею, — думаю, все в той ситуации были солидарны Лизаветой. Все, кроме меня, ведь я выступал категорически против смертной казни и самосуда. С другой стороны, я был и против маньяков, к которым Анатоля можно было спокойно отнести. Это ведь настоящее покушение на убийство! Если бы ещё была на него управа…       Об этом, вероятно, подумала и Лизавета.       — Алло, папа? Да, бонжур-бонжур. Тут у нас ЧП, ты только не пугайся, Берилла увезли на скорой… Нет, у него горло опухло сильно, он начал задыхаться… Дураки, да, не долечили. Уволь их всех обязательно… Хорошо, да, поняла. Ты приедешь? Ага, всё… Какой подарок, ну ты что, пап?.. А, Бериллу? Купи ему новый парик: старый, ну, испортился. Всё, целую.       — И почему мы с самого начала не обратились к твоему отцу? — Кир снова возник с неудобными вопросами.       — Во-первых, я не хочу делать папу мишенью для этого психбольного, во-вторых — не хочу, чтобы он меня посчитал психбольной. Но сейчас других вариантов у меня пока что нет.       — Вариант всегда есть, — Дима как ни в чём не бывало развалился на кресле и закинул ногу кверху, — плюнуть да и растереть.       — Тебе бы только не брать ответственность! — Семён взялся за ноутбук Анатоля, будто надеялся отгадать пароль.       — Тебе бы только людей до смерти доводить своими воплями. «Мне тоже плохо! Отвечай, кто по масти!»       — Кто ж знал то… — пробубнил Семён и, скорее ради того, чтобы сымитировать занятость, чем реально чего-то добиться, сел за ноутбук Анатоля.       К несчастью, события остатка дня не позволили мне расслабиться. В пять часов тридцать две минуты на телефон Киру позвонил Анатоль. Тот сразу же потянулся отвечать, несмотря на страх на своём лице. Однажды он сумел противостоять телефону, пусть и весьма радикальным способом, но в этот раз я решил не мучать его: отнял средство связи и хотел уже сбросить вызов, но передумал.       — Привет, Кир, — к такой интонации обычно добавляют тильду в конце, — Я хочу, чтобы ты пришёл сюда.       — Перехочешь.       — Витенька! Вы, значит, в одном месте? Как удобно. А я-то думал, куда это Кир пропал.       Такой выбор слов не радовал от слова совсем. Тем не менее, я перешёл к делу.       — Просто чтобы ты знал: из-за тебя Берилл в реанимации с отёком слизистой.       На той стороне стало как-то подозрительно тихо. Осмелюсь предположить, что Анатоль обдумывал свои ощущения по этому поводу, и я не торопил его. Наконец, явно обойдя полквартиры кругом, он выдал шёпотом:       — Ну и пусть катится.       — Ну ты и ревнивая сука, — я уж хотел было дойти до Лизаветы, чтобы она сказала пару ласковых вдогонку, но решил лишний раз не провоцировать у неё перепады настроения.       — Да причём тут это?! — Анатоль сорвался на крик как-то слишком неожиданно, — Не всё вертится вокруг тебя!       — Ну как скажете.       И тут Анатоль расплакался. Я, честное слово, не ожидал от него, и он от себя не ожидал, потому как не успел оперативно выключить связь. Оставалось только гадать, чем вызвана такая острая реакция. Хотелось верить, что это слёзы сожаления, но, зная Анатоля, более убедительной была версия обиды на так называемое предательство. Ни первое, ни тем более другое не освобождало Анатоля от ответственности: этот инцидент стал первой попыткой Анатоля именно убить человека, ведь как иначе можно это охарактеризовать? Исключительно покушение на убийство с целью убрать свидетеля.       Только ближе к ночи все, в основном Лизавета, достаточно успокоились, чтобы обсудить произошедшее. Меня больше всего интересовал вопрос, каким это образом Анатоль собрался спасать человечество. В правдивости слов Берилла сомневаться не приходилось, иначе не подействовала бы программа по защите информации, но как-то не клеилась картина спасения рода людского посредством домогательств, похищений, убийств и в чём там ещё можно уличить Анатоля. Ключом к разгадке могли стать тетрадные рисунки, но их интерпретаций было слишком много, как нам тогда казалось, и даже так, ну не сочетались они по нашему мнению. Мы решили отложить дискуссию на завтра, чтобы взглянуть на это всё на свежую голову. Только вот на этот следующий день в город вернулся Фома Арсеньевич, с которым нам нужно было как можно скорее и яснее объясниться.