Анатоль

      Утро началось с моей нелепой попытки уговорить Лизавету плюнуть пока на дверь и уехать домой, чтобы не терять время на потенциально пустую квартиру. Нелепыми, потому что она для себя уже всё решила, а опция отступать в её характере не предусматривалась.       — Адвокат уже разбирается, уезжать нельзя.       — Я при вскрытии присутствовать не обязан, я могу-       — Тогда вперёд, езжай.       — Поезжай, — на автомате поправил я, хотя с самого начала истории пытаюсь избавиться от этой дурацкой привычки.       — Да хоть лети, мне всё равно. Я опять стоять в пробке не собираюсь, а ты можешь и сам за такси заплатить.       — А вот и заплачу!       И я уехал. Всё было гораздо проще, чем я себе рисовал. Никто не старался меня удержать, и это изрядно подпортило моё самолюбие. Вроде бы локомотив расследования, самый важный элемент, а меня никто не умоляет остаться. Выходит, что не такой уж и важный, и никому я не нужен. Берилл из вежливости предложил оплатить проезд, но я расценил это как посыл куда подальше и ещё больше разозлился. Потом этот эпизод всплыл в одном из разговоров и мы уладили недопонимание, но тогда оно наложилось на мою обиду, и я упал в пучину самокопаний. Поразмыслив, я пришёл к неутешительному выводу: не такой уж я и незаменимый в этой стихийно образовавшейся команде, но не потому что могу в любой момент уйти, а потому что ничего уникального не вношу. Ноутбук починить не могу, а его и Лизавета вполне могла забрать, деньгами и транспортным средством не располагаю, даже отдалённые знания физики мне не доступны. Будто бы единственное моё достоинство — слабоумие и отвага, и то, последнее под вопросом, учитывая мои частые панические атаки из-за приобретённых фобий. То, что мою психику расшатали постоянными вторжениями в голову, я за аргумент в защиту не принял, и только больше расстроился, почувствовав себя пятым колесом.       Меня терзало опасение найти Диму мёртвым, но всё обошлось: он оказался вполне здоровым, даже лучше Сёмы. Я застал его уплетающим итальянский сыр и французское вино под доносившуюся из винтажного радиоприёмника музыку, укутанным в Лизаветин плюшевый халат лавандового цвета. Свои каштановые волосы он обернул полотенцем, всю семисантиметровую длину. Довершала образ посадка «нога на ногу» и хмельная улыбка. На мой вопрос о самочувствии он радостно сообщил, что чувствует себя лучше, чем когда-либо, и что на верхней полке закончился запас бельгийского шоколада. Рассудив, что хуже от этого точно не будет, я не стал ограничивать Диму в гастрономических удовольствиях, которые он точно заслужил после всего произошедшего, зато приступил к расспросу, который, к моему сожалению, ни к чему толковому не привёл.       — Ничего я не знаю, клянусь. Помню только боль в ухе, остальное — как в тумане. То, как спокойно Дима отнёсся к новообретённой инвалидности, меня удивляло и даже возмущало в какой-то степени, но винить его в недостаточной скорби было бы неправильно. Именно из-за этого «предохранителя» он не уловил никаких подробностей, как мне показалось. При прослушивании записи Дима лишь пожал плечами и поинтересовался, сколько же это дней он провёл в невменозе, ведь по ощущениям казалось дня три максимум. Отметив про себя, что Семёну повезло куда меньше, я бросил попытки достучаться в пустую комнату.       Где-то в этот момент я вспомнил про Кира, а точнее про его отсутствие, и про то, что обещал отобрать у него телефон в случае чего. Первичный обход, хотя лучше сказать «оббег», дома результатов не дал — самое время посыпать голову пеплом и кричать от беспомощности. Очевидно, он ушёл к Анатолю, потому что не избавился от воздействия гипноза, и рядом не было никого, кто бы его остановил. А рядом должен был быть я!       Ощущение, что всё опять валится из рук, не довало мыслить рационально. Я вслух ругался: только обретённый важный элемент исчез. Если я правильно помню, мне почему-то не приходило в голову, что пострадавшим в этой ситуации был именно Кир, снова украденный у самого себя. В моменте мне не было его жалко, в чём спустя года стыдно признаваться. Я думал только о том, что это я облажался, что я никудышный и жалкий, и что любой другой человек на моём месте уже давно бы решил все проблемы. Тогда мне казалось, что если уж я не могу выполнить даже такое простое задание, как «никого ради бога не потерять», то о каком спасении человечества идёт речь? Если подумать, я и впрямь сам себя не узнаю: до этого всегда уверенный в себе, я точно знал, что не пропаду, выкручусь, что мне море по колено, а жизнь только начинается, что любая проблема решаема, нужно только приложить усилия, и всё будет хорошо. А теперь я живу в чужом доме за чужой счет и кричу в пурпурную декоративную подушечку из-за того, что ничего не получается, что я всего боюсь, что меня никто не слушает, что мой любимый человек так нагло врал, что всё пропало. Вдобавок ко всему, от моего провала зависит не только никомуненужная жизнь никомуненужного меня, чем я всегда успокаивал своего внутреннего параноика, а целый мир, злой и неблагодарный, навис надо мной.       — Ты чего? — Дима хотел звучать обеспокоенно, но ядовитый смешок выдал его предвзятость.       — Ничего, — как всегда набиваю себе цену.       — На-а-агло врёшь, — он сел рядом со мной на диван и протянул какой-то больно дешёвый для лизаветеного вкуса мартини: давнишний подарок, за который поблагодарили, но никогда не открывали, — Если бы всё было хорошо, ты бы не рыдал. Ты так орал только когда лежал с головой. Опять?       — Нет, упаси боже. Просто… Я вляпался в историю, которая мне не по зубам.       — Открыл-таки свой бар?       — Что?       — Ну помнишь — он широко жестикулировал, — ты всё говорил, что что-то хочешь открыть, типа уже помещение ищешь, было такое? Или это меня плющит?       — Было, — только сейчас я поднял голову и увидел, что он положил себе огурцы на глаза, и эта деталь меня немного повеселила, — Но я не про то.       Изложив в подробностях все детали своих злоключений, громко и вслух их проговаривая, я подчеркнул, что исчезновение Кира стало последней каплей. Тогда же к этому потоку жалоб добавилось ещё и то, что Лизавета, Сёма и Берилл так легко меня отослали, а я оказался настолько безответственным, что бросил их. Быть может, из-за этого эмоционального выпада я потеряю и их, стоит им переступить порог злосчастной квартиры?       — Не в обиду, — перебил Дима на этом моменте, — но всё звучит так, что это им пришлось бы тебя спасать в случае чего.       — В каком смысле?       — Ну ты там реши: ты либо ничё не умеешь, либо супергерой, который может всех спасти.       — Я должен быть супергероем, но ничего не умею, — вздохнул я.       — Кому ты чё должен? Никто не мешает тебе положить на это всё и уехать куда подальше. Если бы Толик был такой могучий, он бы тебя уже давно достал. Так что вали домой скорей и не вспоминай, пока ещё не поздно.       — Некуда мне валить!       — Есть куда, у тебя есть родители и деньги на билет.       Это был первый раз, когда я по-настоящему подумал о том, чтобы уехать, но тут же отмёл этот вариант за инфантильностью, да и не хотелось входить в сделку с совестью. Мне банально не дали бы спокойно жить мысли о таком трусливом бегстве, а каждое действие Анатоля я воспринимал бы на свой счёт. Нет-нет-нет, побег исключён, это уже давно решено! Немного смешно, зная, что будет дальше, но я пока оставлю это без комментариев.       В этот момент на втором этаже послышался грохот, будто кто-то от души с разбегу навернулся. С громогласным «Кир!» я бросился с места, едва не повторив судьбу человека наверху из-за плохой координации, полетел вверх по ступенькам кубарем (сам не знал, что такое бывает) и обнаружил Кира в пустующей гостевой спальне. Он лежал на полу, связанный по рукам и ногам хомутами и, судя по устройству композиции, выпал из гардеробной на маятниковой двери.       Как и любой нормальный человек, я поначалу испугался и стал строить невероятные теории о произошедшем, но Кир сам всё любезно объяснил, когда пришёл в себя. Ему в какой-то момент позвонил Анатоль, и он едва ли не поднял трубку, но успел вовремя опомниться, а потом для надёжности спрятал самого себя, чтобы никакого соблазна не было. Я ни на секунду не подумал, что это какие-то излишние меры, потому что познакомился с силой гипноза опытным путём. Если Киру показалось, что только так он будет в безопасности, то пусть хоть десять раз себя свяжет.       Дело уже близилось к вечеру. День я провёл за написанием книги, но дело никак не ладилось, так что можно считать, что время прошло впустую. Дима и Кир поменялись ролями, и теперь первый обслуживал последнего, на не наоборот. Кир ни в какую не хотел развязываться, даже когда я указал на то, что при свидетелях можно быть спокойным, и что руки будут болеть. У Димы отлично получалось угадывать мысли своего подопечного: он то и дело подносил стаканы с алкоголем, каждый раз всё более крепким, и каждый раз угадывал.       Часам к пяти я задумался о том, что Берилл, Лизавета и Семён больно сильно задерживаются. Если до этого такую неспешность можно было списать на работу полиции, то сейчас, когда уже темнеет, не оставалось никаких вариантов, кроме какого-то непредвиденного происшествия непосредственно в квартире. Я сильно пожалел, что позволило себе на эмоциях уехать, ведь практической ценности в этом по итогу не было, а там я мог оказаться полезен. Этот мой каприз вылез будто бы из ниоткуда, и мне самому была непонятна его природа. Сейчас я понимаю, что мне просто нужно было выплакаться из-за стресса и горького «оскорбления», так неосторожно нанесенного мне с моей же подачи. Если бы я знал, как оно на самом деле поможет, я бы не стал так себя корить.       У меня зазвонил телефон, но контакт тут же сбросил вызов. Я едва не проигнорировал звонок, решив, что это спам, но всё-таки зашёл в пропущенные. Это был Берилл, что уже насторожило. Дополнительно насторожило то, что до этого от него пришло СМС — они к тому времени почти вышли из обихода, потому я даже не заметил — и в нём было только одно ёмкое «сюда». Не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы догадаться: время сейчас же мчаться в квартиру, и желательно захватить чего-нибудь, так, на всякий случай, например перцовку из лизаветиной сумочки.       На такси я в итоге знатно потратился, и про себя заметил, что всё было бы куда проще, будь у Лизаветы или Бера свой частный водитель. «Надо будет об этом поговорить», решил я, стоя перед открытой подъездной дверью. Её важно подпирал кирпич с размокшей от непогоды бумажкой сверху: «Не закрывать, ведутся оперативно розыскные работы». Значит, полиция и впрямь доехала, причём явно на вызов о пропавших студентах, судя по серьезности формулировки.       Я ещё долго стоял и рассматривал бумажку, боясь зайти внутрь. Чёртов подъезд был не освещён, как и вчера, а на улице опять стемнело. Меня пробирало до мурашек при одной только мысли, что всё-таки придётся туда зайти, но СМС и отсутствие денег на обратную дорогу не давали мне возможности вернуться. В итоге, сжав волю в кулак, я поплёлся наверх, но дальше панели лифта продвинуться не смог: наглухо забыт мною оказался номер этажа. Это обстоятельство могло стать весьма существенной помехой, и я действительно потратил кучу времени, катаясь вверх-вниз по этажам в поисках того самого, не делая и шага из относительно безопасного лифта. Действительно сложная задача, когда у тебя фобия, а света кот наплакал. В любом случае, не найти нужную квартиру я не мог, рано или поздно я на неё наткнулся, но она к великому моему удивлению оказалась закрыта. Пришлось неловко постучаться за неимением других вариантов.       Дверь мне открыла незнакомая женщина армянской наружности в штатском. Выражение её лица застряло где-то между безумной улыбкой и полным безразличием. Я сначала оптимистично решил, что это, должно быть, полицейская, но шустро сообразил, что она при росте выше моего весила от силы килограмм пятьдесят, а значит вряд ли бы прошла по нормативам. Возраст было трудно определить из-за отпечатка усталости, возможно многочисленных бессонных ночей, но если бы меня попросили указать, то где-то между тридцатью и пятьюдесятью. На моё «здравствуйте» она отреагировала довольно странно.       — Ещё один? — больше обрадовалась чем удивилась она и втянула меня внутрь. Это не предвещало ничего положительного, но возвращаться в страшный подъезд не хотелось, к тому же мне всё равно по пути.       Прихожая была по-советски богатой, но страшно запущенной. Толстый слой пыли пересекали от двери до двери тропинки следов, выдававшие, что сколько-то человек тут всё же побывало, но паутина на потолке не внушала доверия.       Меня потянули в одну из комнат. Шестое чувство подсказало, что туда лучше не соваться, и я упёрся пятками в пол, однако хрупкая на вид женщина продолжила меня тянуть и даже умудрялась выигрывать в этой схватке.       — Вы кто вообще? — крикнул я, — Что вы делаете в квартире?       — Молчи, соседей разбудишь, — она прикрыла мне рот ладонью, из-за этого потеряла часть опоры, но не упала и даже не думала терять равновесие. Не уверен, однако, кто бы вышел из этого конфликта победителем, но с другого края квартиры, противоположного тому, куда меня вели, послышался голос Бера:       — Это Витя! Не трогай его!       — А-а-а, так вот оно что, — она хмыкнула. — Тогда прошу сюда.       Она толкнула меня в сторону противоположной двери, как бы приглашая открыть её. Я, озираясь, так и сделал, но быстро об этом пожалел. Там спина к спине на стульях сидели Бер и Лизавета, а на полу скрючился Семён. У всех троих на головах были громоздкие шлемы с подвижными деталями, по которым то и дело проходили волны электрических искр, совпадающих с дыханием и, могу предположить, ритмом сердцебиения. Эта гротескная картина смотрелась ещё более странно в интерьере темной комнаты, освещаемой только слабым блеском диодов, которого, однако, хватало, чтобы увидеть полное захламление непонятного рода контейнерами, бумажками, проводами и очевидно чем-то ещё, что сильно воняло тухлятиной. Может быть, это разлагался труп неудачного «эксперимента», но в этом я на все сто процентов не уверен, так что утверждать не буду.       — Витя! — Берилл был очевидно рад меня слышать, но не пошевелил ни одной мышцей, чтобы поприветствовать, — Как хорошо, что ты-       — Убей её нахрен! — Лизавета была менее сдержана в эмоциях, и я её прекрасно понимал, ведь сразу после этих слов она захрипела — прямо в голову ударил сильный, звонкий разряд тока.       — Не говори глупостей, — женщина отпустила кнопку на проводе, уходящем в лизаветин шлем, подняла с пола грязный лаборантский халат, который был по началу принял мною за половую тряпку и сказала очень уверенно:       — Ещё где-то полчаса.       — Да вдарь ей посильнее! — на этот раз выступил Семён, и за это получил не разряд, а ногой в живот.       — Перебежчиков не спрашивали! Ты — статистическая погрешность, понял?       — Да что ты стоишь? — Берилл тоже не выдержал и повернулся ко мне, и на этот раз его ударило автоматически. Я понял, что эти устройства удерживали заложников на месте, но вот чего я не понимал, так это своего бездействия. Можно было уже сто раз перехватить инициативу и освободить всех, но я стоял, как вкопанный, и не мог пошевелиться. «Вот об этом я и говорил», — подумал я с отвращением. Должен, но не могу, потому что трушу.       — Витя, значит, — будто зная о моём ступоре, женщина издевательски повесила халат мне на ухо, как на вешалку, — слышали, слышали, очень приятно. Я Ани.       Джагатьян Ани Гарсевани, если полностью. Мало кто узнает это имя, ещё меньше вспомнит, где они его слышали. А ведь без этого человека у Анатоля ничего бы не получилось, но он сделал всё, чтобы стереть её имя из истории. Её личность, несмотря на все писаные ниже события, не вызывает у меня негатива, потому не могу не отметить её заслуг.       Анатоль обожает кичиться тем, что к двенадцати годам разработал свою собственную научную теорию, в шестнадцать нашёл ей экспериментальное подтверждение, а к двадцати двум дал ей практическое применение, которому ещё не было аналогов, причём сам, без посторонней помощи. Но много ли было бы пользы даже от самого-самого умного физика в управлении нейронами мозга, с которым он знаком весьма опосредованно? Банальная логика подсказывает, что в чём-то Анатолю всё-таки помогали, а он, выходит, присвоил чужую работу себе. Вот таким человеком, который во многом ассистировал Анатоля, и была Ани. Она была ответственна за систематизацию участков мозга, оптимизация невероятно сложных процессов и в принципе выполняла тяжёлую умственную вычислительную работу, которую Анатоль так нагло присваивает себе. Как дополнительная черта к его портрету.       — Неужели вы думали, — Ани, наверное, сама не заметила, как разговорилась; бедная женщина была по сути заложницей и изголодалась по общению, — Что вот это всё, — она обвела комнату кругом, а затем указала пальцем на ту дверь, куда изначально собиралась меня затянуть, — Всё это сделал только этот сопляк? Я вас умоляю! Нет, он конечно вундеркинд, во-о-о-от таким его помню, — она показала ладонью чуть ниже своей талии, — И уже тогда все всё понимали, но куда он без нейробиологов? — палец на себя, — Или без механиков? — палец на дверь, — И без тестовых образцов, — палец на Семёна, — Вот без всех этих людей? Он ноль, с палочкой, но ноль.       Такие некомплементарные выражения давали понять, что Ани далеко не под гипнозом, что она здесь по доброй воле, что она не в позиции подчинённого, а как минимум на равных с Анатолем. Этот факт радикально менял моё представление о последнем. Я был уверен, что его цель — единоличная власть над миром, а оказалось, что у него есть не просто помощник, а сообщник, и, возможно, даже не один.       — Тебе интересно, над чем мы работаем? — внезапно ещё резвей оживилась она, но её слова казались скорее издёвкой, — Столько работаем! Пойдём, покажу! Хуже не будет.       Она взяла меня за руку, и я марионеткой последовал за ней. Мне даже показалось, что дело было в очередном хитроумном воздействии на мою психику, но уже скоро оцепенение пропало и я вновь стал властен над своим телом. Всё ещё уповая на вариант с гипнозом, который просто в какой-то момент ослаб, я на всякий случай не подал виду, но приготовился достать баллончик с жгучей жидкостью. Применять её в закрытом пространстве — такое себе удовольствие, но хоть так, ведь в силе эта леди мне явно не уступала.       Стиснув зубы, я позволил ввести себя в ту самую комнату, и обомлел от ужаса до такой степени, что мною опять можно было вертеть как вздумается. Перед моими глазами открылся вид на живой конвейер, хотя «живой» — громко сказано. На плюс минус десяти квадратных метрах стояла целая толпа: те самые студенты, очевидно, и пара лиц явно без определенного места жительства, толпились у длинного стола и передавали друг другу по очереди платы с деталями. Каждое звено цепи механическими движениями выполняло свою часть обработки и так же, на автомате, отдавало деталь следующему. У двери друг на друге лежали сегодняшние полицейские, живые или мёртвые — затрудняюсь сказать, но у них всех из уха тянулась высохшая струйка крови. Зрелище настолько неестественное, что у меня задёргался глаз.       — Смотри, — Ани указала на ряд ладонью, — Это моя заслуга. Всё это — моя заслуга!       По направлению руки я заметил нечто ещё более пугающее: та самая машина, причём в трёх экземплярах! Одна из них стояла в разобранном виде, и в неё устанавливал собираемые конвейером детали коренастый лысый мужчина, выглядевший не вменяемее сёминых товарищей по несчастью. Отсюда, стало быть, Анатоль достал новую модель. Значит, вот так, с помощью по сути рабского труда собирались первые прототипы современных менсадриторов и левелёров. Технология одна и та же, просто в самом зачаточном состоянии.       Уделю минуту, чтобы представить мужчину у аппарата по имени: Котов Матвей Тимурович, тот, чьими руками и по чьей схеме был собран первый рабочий механизм по концепту Ани, основанному на открытии Анатоля. Можно поспорить, кто в этой цепочке имён сыграл самую значительную роль, но не получится, ведь только об Анатоле знает широкая общественность. Рискну предположить, что он действительно внёс наибольший вклад, потому что после первых концептов и наработок именно он по большей части занимался усовершенствованием систем, но это не отменяет того, что он поступил с Матвеем мерзко: если Джагатьян была ему нужна была в добром здравии, то Котова можно было низвести до простого механизма, единственной задачей которого стала сборка и укомплектация.       Отмотаем чуть-чуть назад, туда, где я ещё ничего этого не знаю. Пока я пытался переварить происходящее, Ани радостно подвела меня к противоположной от входа стене и ткнула носом в тетрадку, тонкую мятную тетрадку с помятой обложкой: «ПЛАНЫ». Почему-то она не торопилась открывать её, будто чего-то стеснялась, но размахивала ей довольно широко. А ведь там могли храниться ответы на все вопросы! Вот так просто они шли прямо ко мне в руки, так близко, но как бы их только достать?       — Это только для нас с Кручининым, — в какой-то момент брякнула она. Поняв, что просто так источник бесценных знаний мне не достанется, я плюнул на все предосторожности и резким движением попытался выхватить тетрадь, но Ани опередила меня. Её реакция оказалась безупречной, а хватка настолько крепкой, что я быстро понял: нападать на неё в лоб — плохая идея.       — Ай-ай-ай, как же плохо, — уголки её губ поднялись наверх, что в купе с выпученными глазами выглядело пугающе, — Я же знаю, что ты уже не под воздействием.       Всё-таки это было внешнее воздействие в той комнате! Значит, я не окончательно трус и крест на мне ещё рано ставить. На осознание этого у меня ушло меньше секунды, и примерно столько же потребовалось Ани, чтобы применить болезненный залом.       — Ничего, Кручинин приедет — быстро с тобой разбирётся. У него на тебя такие… «ПЛАНЫ»! — она повертела тетрадью у меня перед носом, и я понял, что вот прямо сейчас ставки максимально высоки. Если я сейчас же не предприму что-то свободной рукой, то конец настанет всем, в первую очередь, очевидно, моей девственности. У меня было что-то с секунды две, чтобы вспомнить о ней, а затем применить в действие перцовку. Жгучий слизистые запах распространился со скоростью крика пострадавшей. Она скрючилась на полу, уронив тетрадь. Я не колеблясь подобрал её, потратив на это дело лишнюю секунду, но я бы не простил себя, если бы так её там и оставил. Спотыкаясь, я бросился в соседнюю комнату.       — Давай быстрее! — Лизавета оскалилась от боли и нетерпения, так что её я высвободил первой. Шлем поднялся только на сантиметр, но она сразу же вскочила и бросилась держать дверь: «Чтобы нас не закрыли!». Я кивнул и освободил Семёна, а потом и Берилла. Тот почему-то был заметно менее полон энтузиазма по поводу снятия шлема: оказалось, что на нём не было парика.       — Не смотри, — попросил он, но я тут же ослушался, посмотрев на него, как на идиота, и силой поволок к выходу.       — В темпе вальса! — крикнул Семён, убегая по лестнице вниз.       — Я никуда не пойду без своих волос!       А я не мог пойти вниз по лестнице не держа кого-то за руку.       — Давай быстрее!       — Дай я хотя бы шапку найду какую-нибудь!       — Да бегом!       Дверь из комнаты с конвейером с шумом распахнулась. Глаза Ани были заметно красными даже в полутьме, но при этом широко распахнутыми. Она была просто в бешенстве. В руке у неё была длинная палка, которую я идентифицировал как бывшую ручку швабры, и она не боялась ею воспользоваться. Против такого аргумента Бер уже пойти не мог, и вперёд меня побежал вниз по лестнице. Ситуация повторялась один в один с той, когда я и получил свою травму, только маршрут был значительно длиннее и приходилось подстраиваться под ритм чужого бега, чтобы не свалиться. Из-за этой заминки скорость сближения с угрозой была значительной. В какой-то момент я обернулся и прыснул в преследовательницу перцовкой ещё раз, прямо в глаз, но женщина уже успела доказать, что это может задержать её только на пару секунд.       — Убивают! — крикнул Берилл. Он решил воспользоваться нашим недолговременным отрывом и внезапно для меня свернул в сторону на одном из пролётов. Мы пулей влетели в чужую не запертую квартиру: владелец вот только вернулся со смены и никак не мог ожидать такого представления в своей прихожей. На лице немолодого мужчины было написано: «Пошли прочь!», но вслух он сказать этого не посмел, ведь громкие крики в подъезде напугали его не меньше нашего. Мне пришлось наспех придумать историю, что мы случайно разбудили буйную бездомную, которая грелась у радиатора, на что нам предложили вызвать полицейских и санитаров. Говорить о том, что полицейские уже на месте, мы не стали, но поблагодарили благородного мужчину и вышмыгнули из квартиры, как только Ани пронеслась вниз по лестнице. Чтобы не столкнуться с ней, мы сели в лифт, после чего вздохнули с облегчением. Можно было на время разжать руку Берилла, но я не торопился этого делать.       На выходе из лифта мы столкнулись с человеком в очень странном облачении. Это был низенький брюнет с неестественно яркими зелёными глазами, в объёмном пуховике с до смешного пушистым капюшоном и странной нашивкой на груди. Он при виде нас открыл рот, но мы пролетели мимо так быстро, что не обратили внимания.       Лизавета не стала подгонять машину. До неё было метров пятьсот, и где-то на двухсотом мы услышали позади себя голос Ани. Погоня, получается, продолжалась, но уже не так интенсивно, ведь она постоянно подскальзывалась, потому что бежала в одних тапочках. В целом, её психическое состояние в миниатюре можно было описать этой сценой: в лёгкой одежде без раздумий бежать по холоду, который кусает за лицо, остужая слёзы. В этот момент она уже не казалась устрашающей, а вызывала жалость. Я бы вызвал скорую, если бы был уверен, что она не вернётся обратно в квартиру. Великая учёная, которая могла основать новую науку и навсегда вписать себя в историю, утратила связь с реальностью, и всё из-за Анатоля, который заразил её своими идеями, но об этом позже.       Вас наверное интересует, как же это Ани в одиночку расправилась с несколькими полицейскими. Что ж, ответ на поверхности: с помощью машины. Будь технология немного совершеннее, можно было бы наслать на них всех галлюцинации и более изящно избавиться от вторженцев, но на одновременную обработку целого отряда не хватило бы вычислительных мощностей (к этому мы вернёмся позже). Как я сейчас жалею, что тогда не познакомился ни с одним из полицейских! Это было бы так интересно: показать в начале главы какого-нибудь лейтенанта с огнём в глазах или подполковника, которому два дня до пенсии, а в конце они оба валяются в общей куче тел. Слезовыжимательный подсюжет был бы так к месту, но, к сожалению, я не могу чуть подкорректировать события реальной жизни для пущего драматизма.       Ещё один вопрос, на который я отвечу сразу: почему Ани оставила в рассудке именно основную троицу? Если ситуация с Бериллом интуитивно понятна, Лизавету тоже можно притянуть за родство, то Семён оставлял вопросы. Неужели она настолько осведомлена о всём происходящем в жизни Анатоля, что в лицо знает каждого, кого он предпочёл бы видеть разумным? Короткий ответ: «Нет», а длинный ответ я дам чуть позже. Понимаю, это уже не первая вещь за эту главу, к которой я клянусь вернутся, но правда, в этом случае идеально подходит пословица «всему своё время». Я хочу, чтобы вы хоть немного погрузились в контекст прочувствовали то же, что и молодой Витька, когда он открыл многообещающую тетрадь, которая должна была ответить на все вопросы, но увидел там рисунок космического корабля и мирящихся человечков.