Анатоль

      — Ну, давай рассказывай, — в нетерпении я подсел к Беру на кровать. Он потянулся за книгой; тогда и только тогда я понял, что ему просто неудобно поддерживать зрительный контакт во время разговора. Только когда его лицо спряталось за надежной преградой, он сумел заговорить.       — Когда я заболел, Анатоль не хотел появляться дома. Он говорил, что ему как-то нехорошо, невеселая атмосфера, учиться невозможно.       Мне уже не нравилось начало. Это кем нужно быть, чтобы уехать от своего родного человека в такой важный момент, потому что тебе не хочется участвовать в семейном горе? Будто не у брата рак, а у соседей труба протекла, и по дому раздался отвлекающий запах сырости.       — Он попросил родителей снять что-нибудь поближе к одному из корпусов университета, потому что вся наша недвижимость довольно далеко от него расположена.       — Вся ваша недвижимость? — удивился я.       — Ну да, у нас несколько квартир и два коттеджа, — его тон был таким повседневным, будто это само собой разумеющееся, — Одна рядом с Европейским, одна-       — Не суть дело, — перебил я, побоявшись приступа зависти, — Давай дальше про Анатоля.       Берилл кивнул. —       Так вот, ему разрешили. Он какое-то время пожил в отдельной квартире, а потом поставил родителей перед фактом, что переезжает к вам.       — Почему?       — Не знаю. Может, он и говорил, но мне не то чтобы особо было дело.       — Могу представить.       Берилл вздохнул и перелистнул страницу. Я удивился — неужто он все-таки одновременно читает и говорит?       — Анатоль готовит меня к физике последний год, потому что я много что забыл и до сих пор туго соображаю. Только из него учитель, как из меня писатель. Все понимает, но словами передать не может. И все время, пока вы с ним живете, он не перестает про тебя говорить.       — Не знаю даже, радоваться или плакать. Что хоть говорит то?       — Что обслуживающий персонал скоро заменят роботы, и тебе придется…       Бер внезапно замолчал. Посидел неподвижно пару секунд, раззадоривая мое любопытство, а потом захлопнул книжку и выкинул в сторону.       — Ублюдок!       — Что такое? — спросил я.       — Он его ножом! В спину!       — Ужас.       — Почему ты меня не предупредил?       — Так тебе было бы неинтересно читать.       — Теперь я не буду эту ерунду дочитывать! — в голосе все-таки послышались нотки-предвестники плача, но глаза ещё оставались сухими.       — Дориан еще потом позовет своего бывшего, чтобы он труп в печке растворил, — хихикнул я, почувствовав свободу спойлерить.       — Фу, какая гадость! — Берилл закрыл лицо простынкой, — Зачем такое писать вообще? Почему не написать, что они жили долго и счастливо?       — Как бы они жили долго и счастливо? Британская империя девятнадцатого века это тебе не современная Британия, — сказал я, ссылаясь на легализацию однополых браков, которая произошла в Англии относительно недавно и еще была на слуху.       — Дориан богатый, богатым все можно.       Эта фраза меня немного напугала, потому что Бер, судя по всему, бедным не был.       — А вообще, — не дав мне вставить и слова, Берилл продолжил, — Дориан дурак полный.       — Так про то и книга.       — Ну вот и дурацкая книга, раз в ней главный герой такой дурацкий.       — Не скажи. Тебе в любом случае нужно дочитать, для сочинения.       Бер вылез одними только глазами.       — Я все равно это сочинение не напишу.       Я вздохнул. Можно было сказать, мол, не унывай и верь в себя, но Бериллу правда было бы нелегко подготовиться, а докучать излишним оптимизмом было неправильно.       — Как же Анатолю повезло, что его только год назад ввели.       — Погоди, так ты тоже его не писал? — Бер удивился.       — Не писал.       — А откуда ты знаешь, как к нему готовиться?       — Да я думал репетитором стать, немного вопрос поизучал, но из меня преподаватель еще хуже, чем из Анатоля, — на этот моменте я вспомнил, что разговор ушел от своего изначального курса, но не успел ничего предпринять, чтобы вернуться к теме.       — Не правда, мы вчера хорошо позанимались.       — Да мы разве занимались? Мы просто почитали. Там нужно алгоритм разобрать, аргументы подобрать, а тебе еще и пунктуацию подтянуть надо, — я почесал загривок, чтобы выдержать паузу и потом перевести тему, но Бер опять меня опередил:       — Позанимайся со мной, пожалуйста. Я заплачу.       Врать не буду, предложение показалось заманчивым. Было бы обидно потерять связь с Бериллом, когда (на этом этапе уже "если") нас выпишут. К тому же, работа лишней не бывает, когда ты начинающий фрилансер.       — Согласен. Давай только опять про Анатоля, а то мы-       — А, да, точно, — Бер отвернулся, будто задумался, — Он, кстати, ни разу не говорил, что ты в книжках разбираешься.       Я растерялся.       — А что же он тогда про меня говорил? Это процентов девяносто моей личности по его мнению.       — Ну, в основном ругательства всякие. А с лета он постоянно жалуется, что ты из универа ушел.       — Далось ему мое образование! Я же даже специальность «бесполезную» собирался получить.       — Вот я тоже не знаю. Так вот, у меня последний этап химии закончился, я тут долеживаю. Тут он сказал мне, что у тебя голова разболелась, и что очень хотел бы посещать тебя.       — Ничего себе! Чем обязан такой заботой?       Берилл будто всерьез задумался над моим шуточным риторическим вопросом: взволнованно посмотрел на меня, затем опять отвернулся, затем откинул голову на бок и нервно сжал простыню. Мучать его не было необходимости, и я прервал молчание.       — Да ладно, не знаешь — не заморачивайся.       — Хорошо, — Берилл вздохнул с облегчением, — Я согласился, чтобы тебя ко мне перевезли, а потом папа договорился.       — Кто твой папа такой, если не секрет?       — Не отвлекай, — похоже, всё-таки секрет, — Тебя ко мне под наркозом перевезли-       — Под наркозом? — удивился я, — Зачем это?       — А чтобы ты спросил, — он сказал это хитро-хитро, так, как до этого ни разу не заговаривал, и мне стало не по себе.       — А если серьезно?       — А если серьезно, то и увезут под наркозом.       За хмурым выражением лица я скрыл нарастающий страх.       — Я на каком-то секретном объекте, что ли?       Бер улыбнулся и жестом изобразил, что держит рот на замке. Я подумал, что оно того не стоит, раз уж меня отсюда все-таки увезут, и продолжил разговор про Анатоля.       — Что-то брат твой как-то странно меня «навещает», с привкусом посыла нахер.       — Да он всегда такой.       — Не скажи, перед другими он так еще лебезит.       Берилл словно хотел что-то ответить, даже рот успел открыть, но слова застряли где-то в трахее, причем это не было похоже на простой приступ растерянности: его глаза смотрели умоляюще, как будто просили меня оказаться настолько догадливым, чтобы понять все без слов. К сожалению, мне тогда не хватило ума считать это, и я решил закончить разговор, который моему собеседнику, судя по всему, давался довольно трудно.       — Ладно, я понял. Давай позанимаемся, что ли.       Бер возбужденно вскочил и сел за свое уже привычное место за столом, я присоединился. У меня заканчивались короткие рассказы на тему любви, поэтому я решил перейти к пробному написанию. Бер сразу понял схему «тезис-аргумент-аргумент-заключение». Как оказалось, он довольно быстро схватывал все, что можно подвергнуть систематизации. В будущем он будет с азартом раскладывать предложения на составные части, резво справляться с однородными членами и так проникнется пунктуацией и синтаксисом, что станет указывать на мои ошибки. Не хочу лишний раз хвастать, ведь эта книга уже насквозь пропитана моим себялюбием, но он много раз благодарил меня за то, что я открыл для него инструмент языка, позволивший выражать свои мысли ясно и точно. Моей заслуги в этом, правда, было мало: он сам впитывал все, как губка. Со временем я понял, что его бывшая безграмотность не была следствием необучаемости или лени: просто с ним никто толком не занимался, так что даже мое неумелое ассистирование позволило его письменной речи упорядочиться.       Но это впереди. Сейчас мы бились с темой любви, и Беру все никак не удавалось сформулировать тезис. Он головой понимал, что это, но раскрыть тему казалось ему невыполнимой задачей. Можно было бы описать в подробностях наши совместные страдания, но я и так растягиваю не самые важные моменты. Я бы мог — мой регулярный читатель знает — предаться самозабвенному пересказу каждого отдельного действия. Да что говорить, я уже не раз попадался на эту уловку, но мой внутренний редактор безжалостно вычеркивает каждый такой приступ безвкусицы. Видели бы вы один из первых черновиков! В нем столько излишнего эротизма, сколько не наскребешь во всех текстах написанных за мою карьеру, а я однажды в самом начале творческого пути для практики переводил NSFW фанфик, да и в целом не стыжусь иногда показывать альковные подсюжеты.       Вернемся в закрытую палату, с заключением в которой Витька успел смириться. Время текло незаметно, и не удивительно, почему. С тезисом мы кое-как управились, но вот понять саму сущность аргументов казалось непосильной задачей, несмотря на обилие пройденного материала. Мы не успели сформулировать даже один, когда пришло время обеда, да и после него мы еще долго трудились. У Берилла будто отсутствовало понимание того, что его эмоции напрямую зависят от поступков персонажей. Чтобы оценить событие и его итог с нравственной точки зрения, ему нужно было очень постараться и вслух проговаривать, что из чего следует. Это было сверх его понимания, хотя я успел убедиться, что ему не чужда ни эмпатия, ни антипатия. Тогда я не знал, что это и чем вызвано, и уж тем более не смыслил в том, как с этим справиться, но сейчас могу пояснить суть дела. Берилла переполняли различные эмоции, может, даже более сильные, чем усредненного человека, но ему никто не объяснял, что значат его ощущения. Никто не говорил, что горькое напряжение в груди, когда у тебя отняли любимую вещь — это обида, что нежелание работать, когда ты вовсе не устал — скука, и так далее. Он, разумеется, знал все эти слова и был знаком с чувствами, но соотнести их не умел. Такое бывает, когда ребенка неправильно воспитывают, когда его переживаниям уделяют мало внимания, когда не дают изучать реальность самостоятельно, ограничивая потребляемую информацию, банально не дают мультики посмотреть и обсудить героев. Такое упущение в ранние годы оставляет неизгладимый след на личности. Представьте те самые сцены из каждого второго романтического произведения, где протагонист задается вопросом: «Неужели это и есть любовь?» Берилл мог бы задаваться таким вопросом при возникновении практически любой эмоции, только еще и выбор не ограничивался одной лишь любовью, а мотивации разбираться не было. Конечно, он был достаточно умен, чтобы понимать, когда он чувствует себя хорошо, а когда плохо, но невозможность обернуть свой переполненный внутренний мир в слова не позволяла заниматься самоанализом глубже, чем «мне нравится»-«мне не нравится».       Вы можете возмутиться (и правильно сделаете) тем, как много я рассказываю о Берилле, когда в заглавии вынесен Анатоль. Каюсь и спешу оправдаться: во-первых, это только начало произведения, самое место для раскрытия основных действующих лиц, а во-вторых, не забывайте, что Анатоля воспитывали те же самые люди, и что у него, скорее всего, точно такие же проблемы с пониманием своих чувств. В этом отношении я мог бы ему посочувствовать, потому что для меня пытке сродна редкая невозможность объясниться перед другими, а когда ты сам себя не понимаешь, причем на самом базовом, фундаментальном уровне личности — это должно быть невыносимо тяжко.       Мы все-таки дописали с горем пополам это эссе. Сдавшийся в попытках спровоцировать мыслительный процесс своего ученика, я чуть ли не продиктовал весь текст целиком, а Бер послушно записывал. Его отсутствие креативности я списал на слишком ограниченный читательский опыт, потому что злиться на него никак не получалось, даже если бы захотелось. Рядом с ним не получалось злиться даже на непрекращающуюся головную боль, которую я всеми правдами и неправдами хотел скрыть. Оставаться в больнице не хотелось, ведь врачи мне все равно мало чем помогали, да и Анатоль рисковал появляться почти каждый день, а раз уж с Бером мы повязались репетиторством, то меня здесь более ничего не держало. Об этом я и захотел сообщить, когда закончил хвалить Берилла за проделанную работу.       — Хочешь уехать? — спросил он расстроенно, — Тебе со мной не нравится?       — Будь тут только ты, я бы и жить здесь остался, — никаких преувеличений, — Только, во-первых, мое содержание здесь не бесплатное, оно идет за счет либо твоего папы, либо налогоплательщиков, — в последнем сильно сомневался, — А во-вторых, Толика я видеть не желаю.       Не прошло и пяти секунд после этих слов, как я схватился за голову: в нее будто молнией ударило. Это был разряд страшной силы — перед глазами поплыли цветные кольца и искры, которые все разрастались и разрастались. Я постепенно глох, что было странно: обычно, если после потрясения идет потеря слуха, она происходит мгновенно, а потом спадает, но у меня все было как раз наоборот. Не слыша и не видя, я еще и потерял ощущение в пространстве, как и равновесие. Больно уже не было, но галлюцинации продолжались еще долго. Они не были похожи на те, что видятся под воздействием синтетики, они были одновременно и более размытыми, и более структурированными, как бы парадоксально это не звучало. Не знаю, сколько именно продержалось это состояние, но не дольше двух минут. Тогда я понял, что оно было своего рода настроечной таблицей, ведь я без всякого предупреждения, как по щелчку кнопки на пульте, обнаружил себя в совершенно темном пространстве. Я попробовал вытянуть руку, но тела не было видно, хотя я точно держал глаза открытыми. Подо мной не было опоры, и даже если бы я хотел пройтись, мне не было от чего оттолкнуться. Это был непередаваемый сюрреалистичный опыт, сродни выходу души из тела, который часто описывают в мистической литературе, ведь ощущалось все весьма реальным.       Внезапно я начал прорисовываться, словно в компьютерной игре медленно-медленно подгружались текстуры, и полигон за полигоном выстраивалась моделька главного героя, причём весьма приукрашенная. Осмотрев себя, я понял, что мои пропорции искажены, но в лучшую сторону: корпус стал более треугольным, осанка выпрямилась, мускулатура окрепла, с ног пропали шрамы — свидетельства моего удалого детства, когда я лихо прыгал с гаражей и не думал о последствиях. Это было мое тело, без сомнений: оно ощущалось, как мое собственное, но его подправили, словно легко изгибаемую пластилиновую фигурку. Я даже расстроился, понимая, что это просто видение. Не успел я порадоваться ощущению телесности, как тут же ощутил его минусы — что-то, вернее чья-то рука схватила мое зановопреобретенное горло. Удушения не было, что логично, но оно совершенно точно давило. Я попытался обернуться и разглядеть нападавшего, но никого не было видно, одна сплошная чернота. Как же так, ведь на шее точно-точно цепкие пальцы! Да так еще давят больно, что будь это тело настоящим, остались бы синяки. Я инстинктивно потянулся убрать преграду, но ничего не нащупал в том месте. Будто совсем и не душили меня, но я же чувствовал, что это так! Вдруг я опомнился: да не настоящая это шея, и сжимают ее тоже не по-настоящему. Надо только дождаться, пока эта дурная галлюцинация пройдет, и я даже не вспомню, что что-то такое было. Однако становилось все больнее и больнее, и пусть дышалось все так же свободно, выкарабкаться из хватки стало приоритетом. Я все царапал больное место, нашептывая проклятья, когда прямо над иллюзорным ухом послышался знакомый голос:       — Видеть меня не хочешь?       — Анатоль, паскуда! — перебил я, но голос не прервал свою речь, будто она была записана заранее, а теперь проигрывалась.       — Витенька, давай не будем ссориться, — еще одна такая же, невидимая и неуловимая, рука приземлилась на мое лицо и погладило скулу, от чего я даже во сне дернулся, — Давай ты не будешь говорить обо мне всякие гадости.       — Еще чего! — только и успел вставить я исключительно для своего спокойствия, ведь сообщение продолжалось несмотря на мои возмущения.       — Надеюсь, ты меня понял. Не заигрывайся, а то я могу и обидеться.       И руки, и голос одномоментно исчезли, а тишина и темнота начали растворяться. Первым делом я услышал неразборчивые причитания Берилла, затем начал потихоньку разбирать слово за словом, что он говорит, а после начал видеть взволнованное лицо. Я определил скорее при помощи логики, чем мироощущения, что лежу на полу, а моя голова на коленях у Бера, и он осторожно ее придерживает. Первым делом захотелось извиниться за то, что доставил ему неудобства и в очередной раз испугал приступом, но язык размяк, как и все остальные мышцы в теле. Я не мог подать виду, что пришел в себя, так что приходилось только ждать, пока оцепенение спадет. Однако ж, если бы мне удалось сразу сообщить о своём пребывании в норме, я бы не услышал следующей великолепной фразы:       — Прекрати сейчас же, ему же плохо! — это было выкрикнуто куда-то в потолок.       Я тут же напрягся. Во-первых, нас кто-то прослушивает, если не наблюдает за нами. Во-вторых, сразу ясно, кто это. В-третьих, Берилл в курсе его планов, но почему-то не стал рассказывать, хотя очевидно мог упомянуть, что его братец заигрывает с контролем сознания! Зато я окончательно убедился, что Анатоль крутит моим мозгом, как хочет (как будто до этого было непонятно!), а значит, можно лишний раз не бояться неизвестности, когда что-то такое произойдет.       Мне все-таки удалось двинуться и сказать: «Я живой», на что Берилл поспешил отреагировать одновременно радостным и взволнованным визгом.       — Ура! — он поцеловал меня в щёку, но тут же отпрянул с таким лицом, будто сам от себя не ожидал. Моё наваждение тотчас же смыло. Я бодро встал на ноги, не обращая внимания на катающегося по полу в приступе смущения Берилла, и погрозил куда-то вверх кулаком.       — Со своей головой разберись сначала, потом в чужие лезь! А ты, — я присел рядом с парнем, — рассказывай, что он со мной делает?       Бер посмотрел на меня полными недоумения глазами. Его магическая притягательность, до этого спасавшая от моего гнева, куда-то медленно улетучивалась — так же, как и первое впечатление от Фомы Арсеньевича после обнародования его измены жене, так же, как и сегодняшняя одержимость Анатолем. В этих событиях прослеживалась закономерность, но мне было не до того, чтобы составлять её, я хотел поскорее узнать, что Анатоль собрался со мной делать.       — Я… — Бер запнулся. Меня это ни капельки не устраивало, как и его попытка улизнуть со своего места, так что я перекинул ногу через корпус Бера, зафиксировал его в таком положении и сжал запястья над головой.       — Ну, давай, что происходит?       — Я не могу ничего рассказать.       — Ах, не можешь? — я непредусмотрительно подался вниз, ближе.       — Не могу!       — Ты с ним заодно?       — Нет!       — Тогда в чём дело?       — Ну подумай сам!       — А я тупой, я думать не умею!       — Не правда!       Уж не знаю, что сподвигло его это сделать, но именно после этой фразы Бер сделал резкий выпад вперед, навстречу моим губам. Вся моя злоба тут же испарилась, будто он нажал на какой-то выключатель. Необъяснимое влечение вернулось в той же интенсивности, что была до этого. За этот грязный приём Берилл потом не раз извинялся, но в тот момент я был только рад, ведь вновь ощутил бабочек в животе. Мне стало все равно, что там этот Анатоль делает — да пусть делает, раз у его предприятия такой результат.       — Прости, — я поднялся сам и помог Бериллу, — Я больше не буду кричать.       — Ничего страшного, — улыбнулся он, не отпуская мою руку, хотя пора было бы. Чувствуя за этим разрешение, я не робея вернул ему такой же поцелуй.