Анатоль

            Не буду вдаваться в доскональное описание моего дальнейшего пребывания в больнице, тем более, что оно не было долговременным, всего два полных дня не включая вышеописанный. Анатоль приходил в каждое утро или вечер, злобно поглядывал на меня, но особо не пытался заговаривать, будто выжидал или обиделся. Я стоически делал вид, что никакой головной болью не страдаю, и что все эти нейро-физические фокусы меня не интересуют. Периодически мы переглядывались, оба изображая превосходство, но дальше этого не заходило, если только он не начинал паясничать и бросаться обзывательствами в сторону Бера. Защищать его вошло в привычку, я делал это чуть ли не машинально и не задумывался о том, каким это образом я, натура пусть и читающая, но не романтичная, умудрился вляпаться в подобие любовных отношений меньше, чем за два дня. В том счастливом состоянии, которое поддерживалось прикосновениями и поцелуями, мне это даже не казалось странным и необъяснимым. Мне, который пытается докопаться до сути вещей из чистого страха! Стоило бы мне только на секунду задуматься, и я бы понял, что к чему. С другой стороны, а что бы мне тогда стоило предпринять?       Мое желание поскорее покинуть стены больницы, похоже, было услышано. Одним прекрасным утром, которое я планировал провести за чтением с Бериллом, я проснулся в дряхлой съемной квартире, так же неожиданно, как и в светлой палате. У изголовья кровати сидел Кир, лицо которого выражало высшую степень обеспокоенности. Заметив изумление на моем лице, он только молча кивнул, как бы подтверждая: всё происходящее за гранью абсурда.       Отойдя от наркоза, я не без помощи соседа встал и осмотрелся. В квартире не произошло никаких изменений: толькина машина всё так же пищала под ухом, матрас Димы лежал в коридоре, на кировой кухне как обычно чисто, и только фиалки почему-то завяли. В общем, можно было подумать, что за время моей болезни и отсутствия ничего не изменилось, но невозможно было освободиться от ощущения, что что-то не так. Воздух, до этого пахший пенсионерством, теперь стал совершенно другим. Он ничем не отдавал и будто стал тяжелее: казалось, что за него можно ухватиться и потрогать. Когда я по привычке хлопнул дверью холодильника, с него попадали магниты, даже те, которые чуть ли не приросли к металлу. Вода из-под крана ударилась током, в первый раз за всю мою жизнь. Эти мелкие странности создавали первые задатки сомнения, но дальше выискивать доказательства необходимости не было: по состоянию моих соседей все было предельно ясно. Они разместились в нашей с Анатолем комнате, на диване. Сема, как и описывал Кир, сидел неподвижно и тупо пялился в одну точку, будто ушёл в режим ожидания. Дима был близок к этому же состоянию, но все-таки отреагировал, когда его потрясли за плечи. Реакция, правда, ограничилась скупым: «Отстаньте», но это уже было лучше, чем полный уход в себя. Кир, пусть все ещё обладал собой, тоже проявлял некоторую несобранность, подолгу застревая на одном месте и то и дело хватаясь за голову, причину чего поведать не мог. Он в целом, как и остальные, проявлял чудеса выдержки в плане молчания: весь его вид давал знать, что в нем томится море впечатлений, которые не терпится выплеснуть в развернутом монологе, но что-то не давало это сделать. Я подметил данную деталь и зафиксировал в пустой тетрадке с подоконника, и совсем не зря, потому что эта запись стала началом своеобразного дневника странностей, произошедших (и в этом не было сомнений) по вине Анатоля. Благодаря нему я сумел в будущем воссоздать полный список воздействий, на которые оказался способен гробик с антеннами, стоявший у самой моей кровати. Эти антенны я тогда не повыдергивал только потому, что не знал, что может случиться с мозгами Семы и Димы, не говоря уже про мои собственные, которые, очевидно, тоже были подключены.       Взволнованный, Кир поделился со мной, что в последнее время все реже появляется в квартире, и, раз уж я пришел в норму, сейчас он тоже уходит. На мой резонный вопрос, а почему он тогда не съедет, Кир ответил довольно обреченно: «Я не могу». Эта лапидарная фраза была произнесена таким тоном, что не нуждалась в пояснениях. Не может — значит не может.       Мне захотелось позвонить Бериллу. У него тогда был старый кнопочный телефон с черно-белым пиксельным экраном, который уже тогда казался анахронизмом, но его вполне устраивал. В чем его несомненный плюс — практически бессрочная зарядка, которой мой Самсунг похвастаться не мог, отчего я был вынужден отложить звонок на кое-какое время. И только я вынул микро-USB из разъема, как во входную дверь ввалился виновник торжества, будь он неладен. Он в промежутках между репетиторством и порабощением чужих сознаний умудрялся еще и посещать пары. Меня это особо не вдохновляло и уважения не вызывало, а потому я без лишних церемоний подбежал и загородил проход еще на самом входе, положив руки на едва захлопнувшуюся дверь по обе стороны от Анатоля, только-только снявшего с себя верхнюю одежду.       — Давай прекращай, — расчет был на то, что он сразу поймет и о чем речь, и серьезность моих намерений, но он предпочел отшутиться.       — Быть таким умным и интеллигентным? — буду честен, желание ударить его в челюсть возросло, но я сдержался.       — Я не такой дурак, как ты думаешь, я все понимаю.       — Прямо все? — он лукаво прищурился, — Даже природу радиоактивного распада понимаешь?       — Хватит придуриваться, — я сильно тряхнул его, смыв тем самым противную улыбочку, — Что ты сделал с ребятами? Что ты делаешь со мной?       — Ничего я не делаю.       — Врешь.       — А вот и не вру.       — Врешь!       — Не вру! Эта перепалка продолжалась еще какое-то время и могла так и не остановиться, но Анатоль прибегнул к своему любимому жесту — коснулся моего лица, тем самым вынудив меня замолчать.       — Придет время, и ты сам все поймешь.       Я хотел возразить, но тут он потянул за мое ухо, впиваясь ногтями. Вскрикнул я, врать не буду, не только от неожиданности.       — Ты тоже прекращай, — строго сказал он пока тянул вниз, а я нагибался вслед за ладонью, — Не смей к моему брату даже прикасаться.       — А что, ревнуешь?       После этой фразы Анатоль отпустил меня и попытался отскочить, но сзади все еще стояла дверь, а с остальных сторон ему перекрывали мои руки и корпус, вот и получилось, что он просто дернулся, как ошпаренный. Продолжалось это замешательство не долго, он прокашлялся и спрятал руки за спину.       — Слушай, я не шучу, — он нахмурился, — Во-первых, вы из разных социальных классов.       — А, да? И кто же? Рабочий и буржуа? Или я все-таки крестьянин?       — Не перебивай.       — Нет, давай уж разберемся, кто к какому сословию принадлежит и по какому принципу, — я сам не знал, наигранное это возмущение или нет, — Вы у нас духовенство или дворянство?       — Прекращай придуриваться, ты прекрасно понял, что я имею в виду. Во-вторых-       — Не понял. Что это еще за привет из девятнадцатого века? Или это не по каким-то вашим «понятиям»?       — Во-вторых, — Анатоль проигнорировал мое возмущение, а я не настоял, — Закон приняли, слышал?       — Как же, слышал.       Дополню так же, что я против этого закона даже протестовал с одиночным пикетом. Не буду строить из себя героя, в самой середине десятых, а тем более в регионе, это было не так рискованно и скорее бессмысленно. Отделался лёгким испугом и почти задержанием, но протокола составлено не было. Родители как раз тогда узнали о моих, как они выразились, «предпочтениях». Не особо люблю распространяться об их первой реакции, главное сейчас у нас все хорошо в этом отношении.       — Так вот, если ты не глупый, то понимаешь, что это обозначение курса и дальше будет только хуже.       Странный аргумент, но аналитика оказалась вполне достоверной.       — А мы тогда уедем, делов-то, — я приврал, ведь уезжать мне не хотелось, несмотря на все потенциальные трудности, связанные с моими врожденными признаками.       Анатоль хлопнул в ладоши и засмеялся, словно нелепее ничего в жизни не слышал. Его наигранная интонация, которую самопровозглашенные психологи сразу бы обозвали признаком гистрионического расстройства, резала слух, как скрип пенопласта (если мой читатель застал эпоху этого материала).       — Боже мой, ты уже строишь такие долгосрочные планы! Какая прелесть! Неужто ты думаешь, что ваши отношения продлятся дольше пары месяцев в лучшем случае? Я тебе больше скажу, они закончатся по щелчку пальца!       — Вот давай не будем об этом, ладно? Я не хочу слушать советы человека, который от большой любви заставляет себе ноги целовать под гипнозом.       Это был первый раз, когда я вслух предъявил Анатолю обвинение в излишнем ко мне внимании не в шуточной форме или простой попытке задеть. Его поведение не оставляло никаких иных вариантов для интерпретации, да и тему нужно было как-то переводить именно на контроль рассудка, которым промышлял мой собеседник и спросить о котором было изначальной целью разговора. Про себя я отметил, что в следующий раз нельзя будет попадаться на всякие провокации и стоять на своём до конца.       Анатоль, вопреки моим ожиданиям, не стал смущенно или раздраженно отнекиваться, да и паники в глазах не наблюдалось. Он вновь разразился смехом, настолько искренним, насколько вообще могли позволить его фальшивые насквозь манеризмы. Мне даже показалось, что за этим нет какой-то попытки в защитный механизм, и он действительно удивлен самой возможностью такого предположения с моей стороны.       — Держи свои фантазии при себе, — хмыкнул он, — Конкретно ты мне даром не сдался, а если был бы нужен, то поверь, ты бы мне прямо сейчас не только ноги целовал.       Он прикусил губу на последнем слове, будто осознав, что сболтнул лишнего, и я зацепился за возможность использовать это против него.       — Но и?       — Что «но и»? — Анатоль как-то странно зашевелил руками за спиной, и я бы не придал этому особого значения, если после его телодвижений не послышался шум из спальни. По звукам можно было предположить, что кто-то из двоих парней покинул свой насиженный пост, но не прошел и двух шагов как снова сел.       — Не только ноги, но и что? — любопытство перевесило, и я сделал шаг назад, чтобы заглянуть в комнату, только вот теперь уже Анатоль, одаренный свободой действия, схватил меня за грудки и притянул к себе. Это заставило меня повернуться обратно, чтобы увидеть перед собой растерянное лицо.       — Какая тебе разница? — он, очевидно, не знал, как выкрутиться из ситуации, и предпочел бы заткнуть меня, но я, распробовав колебание оппонента, осмелел.       — Должен же я знать, чего мне ждать в следующий раз. Если согласия не спрашиваешь, то хотя бы расскажи, какие у тебя там фетиши.       — Я повторяю, мне ничего такого от тебя не надо, — Анатоль отпустил меня и снова спрятал руки.       — Хватит врать, умник. Ты заставлял меня на коленях ползать, а сейчас утверждаешь, что в этом не было сексуального подтекста, да?       — Не было. Это вообще не я, ты сам захотел.       — А потом очень резко перехотел. Не смеши и давай по существу: что тебе надо?       На это Анатоль промолчал, что обозначало только одно: диалог зашел в тупик. Как бы мне ни хотелось мне выведать из Толика ответы, я понимал, что даже горячим утюгом их из него не выбить. «Ну и ладно», — обиженно решил я и демонстративно вынул телефон, чтобы набрать номер, написанный вчера синей ручкой на моем правом боку. Не самый разумный метод, но я сам предложил.       — Не смей, — пригрозил Анатоль, но я не дурак, чтобы слушаться его.       Бер взял трубку невероятно быстро: в больнице особо нечему отвлекать. Его радостный голос заставил меня улыбнуться, но не более, и это насторожило. К ужасу моему, чувство беспечной влюбленности, которое накрывало при виде новообретенного молодого человека, не удосужилось нагрянуть при телефонном разговоре. Это вогнало меня в ступор, что Анатоль заметил и чему он был очень рад. Невзирая на самолюбивую улыбочку перед собой, я стал отвечать на посыпавшиеся на меня вопросы, а потом задавать свои.       «Уже проснулся?» — «Да, давно», — «А что раньше не позвонил?», — «Телефон разряжен был», — «А-а-а, тогда ладно. Меня завтра выписывают, кстати», — «Поэтому меня увезли сегодня?» — «Вроде того».       В этот момент я заметил, что головная боль начала стремительно усиливаться. Анатоль, очевидно, решил проучить меня за непослушание, как будто не понимал, что этим только укрепляет мою решительность. Витька — строптивец каких поискать, так что будь даже на линии самый омерзительный человек на земле, равносильно «сам Анатоль», то я не прекратил бы разговор из врожденного упрямства.       «Витя, слушай, а какие есть произведения на тему патриотизма?» — «Ты что, сам позаниматься решил?» — «Пока время есть, что бы не почитать?» — «Молодец!»       На этом моменте я вальяжно прислонился к стене, старательно изображая, что делаю это не из-за головокружения, заставившего весь мир поплыть перед глазами.       «Я, наверное, ничего короткого не вспомню, а так «Капитанская дочка», «Горе от ума», и…» — я запнулся, схватившись за лоб. Еще немного, и меня стошнит, прямо моими перемолотыми мозгами.       «Витя, все в порядке?» — «В полном, я просто думаю».       Ноги сами принесли меня к ближайшему стулу, на кухню, и первое, что я увидел, когда картинка почему-то стала четче, были осколки магнитика из Анапы, разбившегося накануне. Прямо под ухом послышался отчетливый визг красовавшегося на нем объёмного дельфина афалины, хвост которого укатился под холодильник, и я, уплывая в глубь Черного моря, продолжил.       «Вспомнил. «К Чаадаеву», здоровский стишок. «На обломках чего-то там», не помню… А еще знаешь кто любил свою родину?» — «Кто?» — Бер, очевидно, записывал, — «Капитан Немо! Из «Двадцати Тысяч Лье под Водой» Жюля Верна! Вон он, кстати. Эй, здравствуйте! Вы ведь говорите по-русски? Кстати, Сырок, ты знал, что в изначальной версии капитан Немо должен был быть из Российской империи, но этот вариант завернули в издательстве? А еще Жюль Верн описал принцип работы морской лодки до того, как она была изобретена! Представляешь?! Ой, как тут темно, это Марианская впадина? Нет, в Марианскую впадину можно опуститься только на батискафе, а на мне даже скафандра нет… Ой, а как я дышу?! Сырок, я дышу под водой!»       После этого моя речь стала совсем невнятной. Сомневаюсь, что морские видения на меня посылались специально, просто голова перегрелась и сама начала обрисовывывать всякие разные картинки. Какие только корабли не проплывали мимо меня: и Дункан, и Испаньола, и, разумеется, Титаник, и даже Леди Вейн — затонула, и вслед за ней сразу проплыла Ипекакуана. В какой-то момент я почему-то решил, что сам стал дельфином, и начал издавать подобающие дельфину звуки. Я так хорошо воспроизвожу все это, потому что Берилл дал мне послушать запись телефонного разговора. Если не знать контекста, можно подумать, что человек у трубки либо вусмерть пьян, либо под всеми возможными веществами одновременно.       «Хорошо, почитаю», — обеспокоенно пообещал Бер и сбросил, будто догадывался, что это мое состояние было напрямую связано с телефонным звонком.       Боль быстро поутихла, и я вернулся на сушу, в Москву. Рядом со мной сидел Анатоль, причем с таким видом, будто не он ответственен за все происходящее, будто его самого напугала моя реакция.       — Что смотришь? — выпалил я без смущения, — Я скорее утону, чем тебя послушаюсь.       — Он правда описал принцип работы подводной лодки?       Этот вопрос застал меня врасплох. Можно было ожидать чего угодно, но не этого. И тем не менее, мне нашлось что ответить практически без задержки.       — Да, причем с высокой точностью, — соврал я, потому что не знал, насколько на самом деле эти расчеты достоверны, — У Верна в книгах полно всяких научных тонкостей, тебе бы понравилось. Вообще, он не один такой, полно всякой наукообразной художественной литературы, приближенной к реальности, как ты любишь.       Я начал рекламировать книгу по инерции, сам не понимая, зачем. Вероятность приучить Анатоля к чтению оставалась в отрицательном диапазоне значений, да и желания такого не было. Однако то, что он впервые проявил интерес, заставило меня предпринять заведомо обреченную на провал попытку.       — Если мне нужны точные определения, я загляну в учебник, — фыркнул Анатоль, как я и предполагал, только вот сделал это не с таким энтузиазмом, как обычно.       — Ну, наше дело предложить, ваше дело — оставить меня уже в покое.       — Я тебя и не трогаю. Если хочется — уезжай куда подальше, буду только рад.       — Ты своей машиной меня в больнице достал, где гарантия, что ты из другого города до меня не доберешься?       Анатоль отвернулся. Я посидел тихонько, понял, что голова в первый раз за три дня не гудит, и, развеселенный этим обстоятельством, полез за отколовшимся куском магнита, ведь бесхвостого дельфина стало как-то жалко. Стоя у холодильника на четвереньках, я задумался о том, что мое желание поговорить с Бериллом оказалось сильнее воздействия Анатоля, и что это просто замечательно — обладать такой силой воли. Может, подумал я, она и защищает меня от полной потери контроля? Может, именно благодаря ней я еще не превратился в такого же истукана, как Сема, например? И, раз уж вспомнил о Семе, надо было кое-что уточнить.       — Слушай, а если я сейчас милицию вызову, ты их в норму приведешь? — я указал в сторону комнаты.       — Полицию, — поправил Анатоль, — А под каким предлогом вызовешь? Что твои соседи оказались под воздействием психотронного оружия? Это не полицию, а психиатрию надо вызывать.       — Какое еще «оружие»? — удивился я.       — Ну как же, — Анатоль, на удивление, оставался спокойным, словно не проговорился только что, — Психотронное оружие на торсионных полях, известная конспирологическая теория.       — Настолько известная, что я о ней ни разу не слышал.       — Твои проблемы.       Мне ничего не оставалось, кроме как отказаться от идеи вызывать хоть кого-то. Я, по сути, был повязан по рукам и ногам. Бежать — бессмысленно. Спрашивать — а зачем, все и так понятно. Сопротивляться — а как? Наконец до меня дошло, что даже если я не сдам свой мозг, то моя жизнь все равно остается под непосредственным влиянием человека, от которого мне хотелось бы держаться как можно дальше. Сделалось страшно чуть ли не до паники. Продолжая водную тематику, я оказался той самой рыбкой, которая плыла по своим делам и никого не трогала, как вдруг оказалась в рыбацких сетях. Тут я вспомнил, что нахожусь на кухне и что в ящичке у раковины лежит пара ножей, но тут же отогнал дурные мысли: уж в тюрьму-то мне точно не хотелось, тем более из-за Анатоля. Однако справиться с нахлынувшим стрессом как-то было нужно, и я сиплым голосом попросил:       — Отпусти меня, пожалуйста.       Эта фраза, сказанная посреди полного молчания, возбудила интерес Анатоля. Он повернулся ко мне, поднял одну бровь, а потом ласково улыбнулся.       — Витенька, все хорошо. Тебя никто не держит.       — Отпусти меня, — я повторил, чувствуя, как все мужество вытекает изо рта с этими словами и испаряется, создавая в воздухе напряжение, — Пожалуйста, отпусти меня.       Мне немного стыдно писать об этом моменте слабости, но я обещал писать только правду. Да и потом, читатель не должен забывать, что я пишу о себе, таком же земном человеке, как и остальные, а не о своем улучшенном альтер-эго, которому все нипочем.       — Витенька, ты устал. Давай ты поспишь? — думая, наверное, что на мне сработала какая-то формула, Анатоль заметно радовался, — Пошли в нашу комнату, пошли.       Он потянул меня за рукав, но я не стал бы подниматься со стула, даже если бы в кухне начался пожар. Очередной акт неповиновения не удовлетворил Анатоля, и он скрестил руки на груди, поняв, что дело не в его гениальном приборе, а в простой человеческой трусости.       — «Отпустить», — он фыркнул, — Да кому ты нужен-то?       — Ты вот мне точно не нужен, — я машинально нагрубил. Анатоль постоял неподвижно три секунды, скривил лицо в непонятно что выражающей гримасе и вышел в коридор, а оттуда на улицу, предварительно, конечно, нарядившись в свое лучшее пальто. Можно было вздохнуть с облегчением на время.       Из комнаты опять послышались странные звуки. Кухня располагалась так, что из нее ничего не было видно, поэтому мне пришлось подняться. Я заглянул и ахнул: за машиной сидел Сема. Движения его рук были аккуратными и сложенными, он с бешеной скоростью дергал за рычаги и нажимал на кнопки. Сначала это показалось добрым знаком, но стоило мне подойти поближе, как я убедился в обратном. Глаза моего соседа были такими же пустыми, как и до этого, смотрящими вперед, поэтому можно было считать, что он управлялся с аппаратурой вслепую. Попытки оторвать его не увенчались успехом, вернее сказать увенчались, но он тут же вернулся обратно за работу. Нетрудно было догадаться, что Сема уже давно натренировался играть роль машиниста, а вот Диму, похоже, только предстояло научить этому искусству, когда он окончательно окуклится.       Я хотел запомнить последовательность действий, выполняемых Семой на автопилоте, но она была замысловатой и долгой, а камеру я достал слишком поздно. Гадать, правда, для чего это все, не пришлось, ведь стоило «пианисту» щелкнуть последним тумблером, как моё тело в реальном времени наполнилось знакомой холодной горечью, которую срочно захотелось вывести. Повинуясь инстинкту не знакомого с техникой человека, я дернул за тот же рычажок, но, похоже, переборщил, что ознаменовалось приятной волной. «Вот оно что», — подумал я и подергал выключатель туда-сюда, чувствуя, как мозг начинает запотевать от контрастности ощущений. Сема, казалось, не обращал внимания на мое баловство. Он как робот, выполнивший задание, встал из-за прибора и вернулся на позицию рядом с Димой. Это могло удивить, но на том этапе уже ничего не удивляло.       Остановив переключатель на середине, я столкнулся с соблазном поставить приятный режим хотя бы минуток на пять, в качестве вознаграждение за пережитые мною неприятности, и поддался, что уж лукавить. Пять минуток растянулись на десять, потом на пятнадцать, и в итоге я не заметил, как прошел целый час, а потом еще больше. Даже не знаю, сколько я в тот день лежал, вертелся на кровати и едва ли не вилял хвостиком, причем даже не страдал от моральных дилемм или угрызений совести, ведь делалось это по моему волеизъявлению, а не с подачки Анатоля. Занятый получением удовольствия, я даже не сразу заметил, что кто-то гладит меня по волосам. Осознав вторжение в личное пространство, я широко распахнул глаза и уже был готов если не оправдываться перед Анатолем в попытке защитить остатки достоинства, но тут же улыбнулся самой блаженной улыбкой:       — Сырок, ты приехал пораньше?