Анатоль

      Закончим лирическое отступление. Итак, я вышел на полный рабочий день, что позволило мне вечерами подрабатывать еще и после вахты за барной стойкой. Сначала я хотел тратить время, которое до этого уходило на списывание, на развлечения, но быстро спустился с небес на землю, поняв, что развлечения денег стоят, а у меня их как раз впритык. По вечерам, отдохнув от работы в метро, я садился за переводы, с которых мне тоже прилетала денежка, трудился, в общем, не покладая рук, только и успевая, что голову до подушки донести, прежде чем уснуть, так что мерзкие замечания Анатоля по поводу моей лени меня все больше и больше выводили из себя.       Одним осенним вечером он, к удивлению, не трогал меня, хотя вряд ли потому, что одумался: он был будто дезориентирован, ходил по квартире с пустым взглядом и бубнил какую-то несуразицу себе под нос. На его диване валялись тетрадки, чего никогда до этого мне видеть не приходилось, ведь он складывал их в алфавитном порядке на подоконнике, который удобно висел прямо над ним и об который он периодически стукался головой к моему злорадству. Сам не свой был парнишка, и все смотрел на меня как-то растерянно, будто ждет от меня подсказки на экзамене, а я, бессовестный, молчу. К моему тогдашнему сожалению, часов в десять он все-таки подошел ко мне и крепко схватил за плечи, прежде чем сообщить неописуемым тоном:       — Скоро все изменится, понимаешь?       Его голос звучал взволнованно-восхищенно, как у ребенка, который заранее открыл новогодний подарок, убедился, что там именно то, что он попросил, и теперь в предвкушении разворачивает упаковку, чтобы официально войти во владение.       — Не понимаю, — ответил я небрежно и вырвался, только чтобы тут же вновь оказаться в цепкой хватке — на этот раз Анатоль как бы обнял меня, прижимая к своему худощавому корпусу, — Эй, але, отпусти!       — Не пущу! — крикнул он и дернул со всей силы назад, будто неумело производил прием Геймлиха. Вроде бы физик, должен был понять, что мы не точечные тела, а потому упадем. Собственно, мы и упали, и я придавил бедолагу под собой, а тот будто и не был против, только крепче прижимал к себе, впиваясь руками в живот, как туго затянутый ремень безопасности. Я перевернулся на бок, стараясь снять прилипалу в прямом смысле, но безуспешно: он чертовски крепко пристал к моей спине и жутко сопел над самым ухом.       — Да че тебе надо, придурок? — спросил я, все еще пытаясь стряхнуть его; глядя на эту картину, стоявший в проходе и снимавший все на телефон Дима заржал как конь — благодаря его записи в частности я так хорошо запомнил этот момент, — Отстань!       Внятно объяснить своих требований Анатоль не сумел, только бубнил что-то нечленораздельное и не отпускал, несмотря на все мои старания. Спасло меня только то, что кто-то позвонил в домофон, и Анатоль с уверенным: «Это ко мне!» бросился открывать, оставляя меня одного на полу. Дима разочарованно выключил камеру и бросил какую-то шутку, от которой даже сам не посмеялся, и удалился, не предложив помощи. Я встал, чувствуя, что мой кишечник уполз куда-то в пах, желудок поднялся до самых гланд, а печень лопнула — так сильно вжимался в меня этот засранец, как я тогда поспешил назвать его на всю квартиру. Не менее грубо я отозвался о непонятном крупногабаритном сооружении, которое выволокли двое грузчиков к нам в квартиру. За ними как раз и семенил мой укротитель, приговаривая, мол, аппаратура очень хрупкая, не повредите бога ради.       Это была громадная металлическая машина, напоминавшая пианино, усыпанное всевозможными рычажками, ручками, кнопками и лампочками-индикаторами, но больше всего у нее было антенн разных форм и размеров, направленных во все стороны. Сильнее других раздражала такая большая спиралевидная с красным шариком на конце, потому что ее ритмичные покачивания слегка отставали от монотонного пищания, издаваемого устройством именно на той частоте, от которой вянут уши. На мой закономерный вопрос, куда это и зачем, Анатоль предпочел промолчать, зато объяснил, почему эту бандурину нельзя было оставить в университетской лаборатории: много места занимает, видите ли. А у нас в квартире места завались! Особенно в нашей с ним комнате, куда поставили после нескольких витков примерок это убожество. Я сразу воспротивился, мол, к чему эта ерунда вообще, но Анатоль непривычно мягко взял меня за руку, из-за чего этот момент отложился в моей памяти как влитой, и объяснил сладким-сладким голосом, которого я ни от кого никогда не слышал:       — Пожалуйста, Витенька, не задавай лишних вопросов, умоляю тебя. Эту штуку придется потерпеть всего пару недель, и тогда я перестану тебе докучать.       — Я и так тебя терплю столько времени, это — последняя капля, — я вырвался не столько из-за злости, сколько от испуга, который вселял такой учтивый Анатоль, — Я умываю руки, за аренду как-нибудь без меня будете платить. Сема, который услышал этот разговор, немедленно ворвался в комнату и начал уговаривать меня остаться. Не Анатоля — вынести эту громадину, чтобы у меня не было мотивации уходить, а меня, чтобы я продолжал мириться с этим несправедливым раскладом, где я главный кормилец, но с мнением моим никто не считается. Причем делал это Сема мастерски и так усердно, что было разительно непонятно, для чего ему это — неужели все еще списывать? Когда я проявил стойкость в своем решении уйти, он, подобно Анатолю, схватил меня за плечи и начал громко кричать, что я ничего не понимаю и слабак, раз из-за такой ерунды способен бросить своих друзей. Этого было достаточно, чтобы задеть мою юношескую гордость, и мне ничего не оставалось, кроме как смиренно согласиться на присутствие в моей комнате пищащего кошмара, лишь бы не показаться трусом, ну, и еще потому, что понимал, как тяжело будет пацанам без моего оклада, альтруист несчастный.       К моей радости, Анатоль додумался выключать писк по ночам, иначе я бы просто сошел с ума. Я и так сходил, если честно, просто от созерцания этой штуки в самом изголовье моей кровати — в конце концов я стал ложиться головой на другую сторону, иначе было просто невыносимо. Машина вселяла какой-то инстинктивный страх и отвращение, как перед изувеченным человеком, только вот если во втором случае можно с легкостью отодвинуть проявления первобытного, животного позыва благодаря эмпатии и состраданию — благам осознанного мышления — то с металлическим уродом это не срабатывало, ведь страдающей души в нем заключено не было (по крайней мере, в это хотелось верить, ведь в какой-то момент она стала напоминать странной формы саркофаг). Анатоль зато превратился в настоящую душку: ни разу не попрекал меня за желание работать, постоянно интересовался о моем самочувствии, подносил горячий чай, когда я работал за переводом — просто золотце, а не сосед. По правде сказать, такая забота напрягала меня ничуть не меньше, чем пренебрежение, которое тоже страдало отсутствием видимой причины, но такая смена атмосферы была еще более необъяснима с точки зрения здравомыслящего человека, а неизвестность пугает меня сильнее всего. Тем не менее, почувствовать чужую заботу оказалось приятным опытом, только я совершенно не представлял, как на нее отвечать. Сначала (после того, как стало понятно, что любые вопросы ни к чему не приводили) я обходился пустым «спасибо» и не переживал по этому поводу, но затем, когда это практически подхалимство начало переходить все пределы, когда я и шагу ступить не мог без какой-нибудь предложенной помощи, я начал чувствовать себя последней скотиной, раз не отвечаю взаимной поддержкой. Оправдывал себя только лишь тем, что Анатоль, скорее всего, просто неумело пытается расположить меня к себе, потому что ему от меня что-то было нужно. Забегая вперед, так и оказалось и моя проницательность меня не подвела, но пока что это не так важно.       Чтобы показаться воспитанным, я стал потихоньку делать шажок за шажком к сближению: похвалить причёску, помыть чашку, поднести ключи, которые он забыл на столе. Мне показалось, что даже если это какой-то хитрый план, то я могу попытаться переиграть Анатоля и сделаться настоящими друзьями, да даже хотя бы сбавить градус неприязни. Признаюсь, было трудно переступить через предыдущие обиды и свой инстинктивный страх перед необъяснимым, но я старался как мог. В конце концов, у нас с ним было что-то объединяющее, пусть на первый взгляд мы являлись полными противоположностями. Тяга к познанию и расширению горизонтов были присуща и мне, и ему. На этом я и решил сыграть однажды, чтобы наладить контакт.