Анатоль

Толик, который уже давно взял привычку называть себя «Анатоль», был жутким педантом, развлекающим себя на досуге решением сложных физических задач, и не терпел таких с его точки зрения бестолочей, как я. Я же, в свою очередь, не любил чистюль и зубрил, на почве чего у нас постоянно возникали ссоры. Казалось, что мы прочитали друг друга с первых секунд знакомства и тут же ощутили плотное напряжение. Явственно помню, как он сморщил нос при виде моей мятой футболки, а я синхронно скривился от затянутого по самое не хочу галстука. Чувствую, что обязан рассказать о нашем с ним совместном быте, но прежде объясню, как же так вышло, что нам пришлось уживаться на одной жилплощади. Мы, и еще трое: Сёма, Дима и Кир, вместе снимали однушку в Москве, в строго равноудаленной от каждого учебного заведения халупке. Друг друга нашли по объявлению в одной уже канувшей в лету соцсети и до этого ни разу не общались все разом между собой. (Был ещё один парень, но ему повезло быстро удалился, и след его простыл, так что я даже не смогу попросить его разрешение на упоминание имени в истории.) Общими усилиями мы скидывались на аренду, и никто не филонил, потому что понимали: один месяц неуплаты — и мы все впятером вылетим пулей на мороз из этого, как я тогда говорил, «совкового убожища». Помню, как все сокрушался, что моей родной Самаре можно было бы пентхаус снять, а тут из удобств только раздельный санузел, и то, комнаты метр на два. В общем, молодого Витьку условия проживания не радовали, но возвращаться домой он не хотел по некоторым объективным причинам, по которым же мечтал переехать в Питер. Сёма спал на диване в кухне, Кир там же, но на своем собственной матрасе, у батареи, Дима мигрировал из комнаты в комнату, так как направление сквозняков по полу менялось в зависимости от розы ветров, а мы с Анатолем отвоевали себе лучшие места в единственной спальне — он разместился на диванчике, спинка которого куда-то подевалась еще задолго до нашего въезда, а я — на кровати. Не подумайте, что нам просто повезло: мы приносили в общую кассу больше всех денег и имели полное право. Анатоль, правда, выпрашивал все у родителей, а я в противовес пропускал очень много занятий в вузе из-за работы. Справедливости ради, молодой Витька и так бы это делал, потому что мотивация учиться у него была нулевая. Поступить он, вернее я, поступил, причем не абы куда, а в МГЛУ, собирался переводчиком с китайского и английского быть, допом взял немецкий, но так надоело это все уже в конце первого курса, что занятий я посещал ровно столько, чтобы не вылететь, и списывал у одногруппников постоянно. Я был из тех, кто не любил читать по указке и спорил с преподавателями даже в тех случаях, когда был с ними согласен, из вредности ли или из непрошедшего подросткового бунта — не скажу сам. Такое мое небрежное отношение к учебе, выражавшееся в невыполнении никаких работ и перманентных прогулах, больше всех трогало именно Анатоля. «Больше всех», потому что другим парням было весьма и весьма побоку. Каждый раз, когда вместо учебы я отправлялся до места службы барменом, от него в мою сторону сыпались обвинения в безответственности, и что я только зря бюджетное место занимаю, и что университет — это для «умных людей», и что долго мне там не продержаться. Как накаркал — меня выперли после неудачной сессии, и восстанавливаться не видел смысла. Родителей я огорошил этой новостью почти сразу, так как долго скрывать всё равно не смог бы, и закономерно вызвал среди них склоку — мать говорила, что нужно мне срочно бежать домой, чтобы, если что, всегда иметь надежную опору в родительской квартире, а отец, наоборот, требовал, чтобы я не думал даже уезжать из столицы, потому что нигде кроме Москвы перспектив нет. За своими распрями они даже позабыли как следует пропесочить меня за безответственность и недальновидность, чему я несказанно был рад, ведь мне сполна доставалось от Анатоля, который на словах переживал за мое беспросветное будущее, а на деле делал всё, чтобы я собственноручно себя этого будущего лишил. Он как дятел долбил, как комар пищал над ухом, что я и такой, и сякой, и что жизнь моя пошла под откос, и что буду я теперь бомжом несчастным, и что сопьюсь я к сорока годам. Я в ответ иногда посылал его на пяти известных мне языках (замечу, что чувашского я тогда не учил, знал только пару слов от бабушки и все как одно неприличные), но чаще просто молча уходил на полный рабочий день, намекая ребятам время от времени, что пора бы нашего будущего академика выселять.   К сожалению, от Анатоля не хотел избавляться Сёма, потому что они спелись на почве общего факультета, проще говоря, время от времени Анатоль давал списывать свои старые работы (он тогда уже учился в магистратуре, но все тетрадки со всеми заданиям держал при себе), и Кир, потому что вместе им было проще терроризировать остальных по поводу чистоты, а к ней они оба относились с особой скурпулезностью. Вот и получалось, что со мной соглашался один только Димка, и то, исключительно потому что хотел перебраться на диванчик, а это двое против трех. Да и потом, Анатоль больно хорошо скидывался; я даже пообещал самостоятельно покрыть Толькины весомые взносы, лишь бы от него избавиться, но тогда все взбунтовались уже по поводу того, что я, мол, начну больно много о себе думать и раскомандуюсь, да и вообще, не нравится что-то — сам переезжай. Да и я был бы рад, честное слово, просто счастлив избавиться от надоедливого преследования со стороны Анатоля, но снимать жилье где-нибудь совсем за кольцом (а только на такое хватило бы зарплаты) мне не хотелось, так что приходилось скрепя сердце продолжать выслушивать нотации от совершенно чужого мне человека, мнение которого меня мало интересовало, но на мозги капало.  Сейчас я сам удивляюсь, как это до меня так долго не доходило, почему он все время пытался задеть именно меня, ведь я сразу это заметил. Со всеми остальными он был просто пай-мальчиком, пусть и немного снисходительным, будто с ребенком разговаривает, но стоило мне приблизиться, как на его лице тут же появлялось это дурацкое презрительное выражение, точно он учуял что-то особо дурнопахнущее. Сначала я грешил на свою внешность: смуглая кожа, охровая после летнего загара, чуть клонящийся к азиатскому разрез карих глаз, прямые черные волосы — полный набор, чтобы вызвать неприязнь у любого националиста, тем более, что он-то потомственный москвич, а я так, с периферии, как он однажды неумело выразился. Однако эта теория разбивалась вдребезги, потому что у Анатоля не было пренебрежения к киевлянину Киру или к нашим соседям — приезжим из Средней Азии, которых по документам в квартире должна быть одна штука, но сами понимаете, как оно было устроено в начале века. Обычно именно к таким персонажам «коренные москвичи» относились со всей полнотой агрессии, но Анатоль, наоборот, был самым терпеливым из всех нас. Можно было подумать, что он просто притворялся из вежливости, но тогда передо мной все еще стоял вопрос такой странной избирательности именно в мой адрес. Тогда я пораскинул и решил, что его раздражает моя финансовая самостоятельность и амбициозность: я то и дело вбрасывал что-нибудь про начало своего бизнеса, изучал вопрос и откладывал деньги на реализацию, а он ждал подачек от своих каких-то очень серьезных родителей. Зачем он, будучи сынком богатенького папы, снимал квартиру впятером, было мне совершенно непонятно, и я периодически напоминал ему, что если я тебе так мозолю глаза — возвращайся в свой дом родной. Обычно это никак на него не влияло, но были разы, когда после этих слов он закрывался в себе и уходил, чему я был несказанно рад. Сейчас мне стыдно за то, что ковырял его незатянувшуюся рану, но оправдываю себя тем, что он вел себя как последняя скотина.  Вынужден на минутку прерваться и уточнить одну вещь: несмотря на то что я был сильнее, я не занимался рукоприкладством, хотя и очень хотелось время от времени проехаться по его наглой физиономии. Один раз у меня все-таки не вышло сдержать порыв, о чем я по сей день жалею, ведь что тогда был, что сейчас убежден: решать вопрос силой — удел питекантропов. Постараюсь в паре слов обрисовать ситуацию: Кир как-то раз сказал, что собрался писать новостные сводки для какого-то местечкового издания, грубо говоря сообщать про всякие дежурные чиновничьи мероприятия и то, как район готовится ко дню города. Анатоль, конечно же, все не так понял, и с чего-то взял, будто Кир собрался чуть ли не на федеральном ТВ заделаться корреспондентом, а не подработать за количество символов. Тут же полился непрерывный поток информации о том, что Киру с его заметным акцентом никогда не дадут прохода в этой сфере, и что пусть сам Анатоль противится этой дурацкой империалистической системе, а в различных произношениях не видит ничего дурного, но таков уж порядок в СМИ, особенно государственных. Кир сидел с открытым ртом, не понимая, когда это его успели в репортеры записать; он тогда был немного поддатый и туго соображал, так что значительного сопротивления оказать не мог. Я же сидел рядом и вскипал, как чайник, потому что эта безмерная самоуверенность и одновременно с тем глупость Анатоля меня просто убивали, а главное — вот этот его тон умного взрослого, разговаривающего с пятилеткой, который тут же сменился, только речь зашла обо мне: я, к горю своему, чихнул, и тем самым привлек внимание лектора. Тот сразу сморщился и ткнул в мою сторону пальцем, чего я тогда на дух не переносил, и переключился уже на мои речевые особенности, мол, вот такие эти правила несправедливые, что на телевизор и меня бы не пустили с моим «поволжским говором». Я тогда не стал ему объяснять, что и не собирался никаких передач вести, и что никакого мифического говора у меня не было, и что его вообще никто не спрашивал о консультации по этому острому вопросу — я просто встал из-за конспекта, который мне тогда еще приходилось вести, подошел и крепко врезал ему кулаком с размаху, так, что он на землю повалился, а круглые очки улетели на другой конец комнаты; хорошо еще, что не разбились, ведь они, оказывается, больших денег стоили, о чем я узнал из последовавшей за моим ударом истерики. Перечитывая почти готовый текст, я чувствую, будто он страдает от отсутствия щепотки иллюстративности, но не могу найти места, куда бы грамотно вклинить описание. Повествование идет так гладко, что мне искренне жаль наносить вред такой большой творческой удаче. Однако же потребность не просто рассказать, а показать все в подробностях взяла надо мной верх, так что прервусь ненадолго. Вы имеете полное право опустить этот каприз старого графомана и перейти к следующей главе. Анатоль внешностью был совсем не таким, каким его теперь знает общественность, и дело не только в том, что он был на двадцать лет моложе и без своей узнаваемой бороды якоря. Он, как и подобает хрестоматийному любимчику учителя, был всегда одет с иголочки, надевал пиджак всякий раз, как выходил за порог, даже до мусоропровода; туфли блестят черным, на брюках ровные стрелки, льняные волосы зализаны назад, просто как с картинки. На наведение этой красоты ему приходилось тратить много времени, что вкупе с бесконечной учебой лишало его всякой возможности отдохнуть - под глазами извечно горели два больших пятна-индикатора недосыпа, которые, правда, не могли бы сравниться с моими. При параде Толя производил довольно приятное впечатление, но своими неслаженными беспокойными жестами и чересчур низким ростом вызывал некоторую неприязнь, словно при одном только взгляде на него попадаешь под влияние «эффекта зловещей долины». Меня же его потуги сойти за человека не могли купить не только из-за нелепости сочетания образа и движений, а ещё и потому, что мне приходилось встречаться с ним настоящим, и все последующие события только подтверждали мою теорию о том, что души у этого человека не было и нет. Самые наблюдательные тоже могли разглядеть это сквозь его холодные глаза. Они у него тогда были серые, но не тусклые, а наоборот, кричащие всасывающей душу скукой, насыщенные настолько, насколько это слово вообще можно применить к вышеназванному цвету. Радужка заканчивалась тёмной каймой, из-за чего казалось куда выразительнее, а у самого-самого зрачка, так, что почти не видно, она становилась ярко-синей. Мне даже сначала подумалось, что это цветные линзы: слишком неестественно это выглядело, но потом я всё-таки понял, что ошибался, и этот резкий градиент от природы такой любопытный. Я так подробно останавливаюсь именно на описании глаз, потому что это самая разительная перемена во внешнем виде Анатоля, если вы спросите меня. Он довольно сильно изменился внешне, можно сказать радикально, но мне кажется, что эти изменения пошли на пользу. Говорю не как человек, который имеет некоторую избирательность в отношении мужчин и их внешности в силу гомосексуальности, а как человек с чувством вкуса, позволившим назвать персонажа-кузнеца "Подковиным" неиронично. Сейчас он больше похож на себя, как бы пародоксально оно ни звучало, но я никогда не забуду именно того нелепого парня, что старше меня на два года, и при этом ниже на двадцать два сантиметра. Вообще, вопрос нашего с Анатолем совместного проживания куда более интересен представителям современных СМИ, чем мне, непосредственному участнику событий, ведь до поры до времени Толя не подавал и повода углядеть в нём «Анатоля». Просто высокомерный, но крайне загадочный тип, чья назойливость не знала границ, параноидальная страсть к чистоте не могла не пугать, а страсть к физике граничила с манией. Не буду врать, что сразу разглядел в нём злого гения или мессию, как обычно отзываются о нём люди в зависимости от своих взглядов, потому что обещнулся говорить только правду. Так вот не было в его поведении ничего настолько обличающего, хотя кто его знает, чего я не заметил и что успел забыть. Может, «звоночки» и были, но пролетели мимо моих вечно занятых прослушиванием аудиокниг ушей. Поэтому слишком долго распинаться не буду и поскорее перейду к действительно интересным событиям, после которых моя весьма заурядная жизнь поделилась на до и после.