Шрамы лояльности

      Дверь за их спинами закрылась с таким резким, окончательным щелчком, что казалось, будто путь назад теперь навсегда отрезан, а прошлое осталось лишь смутным эхом. Пространство временного убежища вытеснил стерильный запах антисептика, который всё ещё впивался в их одежду, словно напоминание о пережитом. Как только они оказались снаружи, их окутал влажный и затхлый воздух, насыщенный густым ароматом мокрого асфальта, гниющего мусора и ярко выраженной кислотной ноткой — смесью, неразрывно связанной с сутью самого города. Это был запах улиц, его изнанки, его пота и грязи. Киришима сделал первую попытку шагнуть вперёд. Но едва он ступил, по его ноге мгновенно пронеслась резкая, раскалывающая боль, знакомая до каждой жилки. Этот электрический удар едва не выбил его из равновесия, и он уже готов был споткнуться и потерять контроль над движением. Однако прежде чем это произошло, сильная рука словно молнией обхватила его запястье — надёжно, уверенно. Этот жест, казалось бы простой и лишённый лишних эмоций, успокоил Киришиму куда больше долгих слов или поддерживающих взглядов. Это был не мягкий контакт для слабого, а чёткий захват запястья — прямой сигнал действия. В этом прикосновении не сквозили ни сожаление, ни жалость — тех чувств, которых он всегда избегал и презирал. Не просматривалось в нём и показного геройства, как в тех случаях, когда помощь предоставляют с самодовольной угодливостью. Оно являло собой суровую необходимость, почти механическое решение задачи на выживание. Но именно эта холодная практичность несла в себе нечто большее. Пальцы Бакуго сомкнулись вокруг запястья Киришимы так, будто не поддерживали его как немощного, а предоставляли точку опоры для равного. Через этот уверенный и непринуждённый акт читался негласный договор: «Я протягиваю тебе руку, но ты сам должен подумать о том, как сохранять равновесие и двигаться вперёд». В нём не было места для снисходительности или громких проявлений заботы. Это был молчаливый манифест того, что Киришима остаётся частью их сплочённого действа — даже раненый он сохраняет свою роль активного участника событий, а не становится бесполезным грузом. Само прикосновение выражало больше, чем могли бы выразить любые слова. Оно передавало смысл безмолвными импульсами: «Я не дам тебе пасть, но твоя задача — продолжать идти». «Я управляю ситуацией и нашим маршрутом, но твой выбор в твоих собственных руках». «Нас связывает исключительно необходимость, и это прикосновение — её физическое доказательство». Это взаимодействие воплощало собой не жест человека ко врагу или беспомощному союзнику, а рукопожатие двух партнёров — пусть вынужденных и оказавшихся в обстоятельствах против собственной воли. Этот момент установил новый тип связи между ними: лишённый тепла доверия, наполняемый скорее признанием взаимной силы и критической зависимости друг от друга для выживания. В этом простом захвате запястья внезапно заключился весь смысл их изменившегося союза: хрупкий баланс между опасностью и надеждой на продолжение борьбы. — Шагай, — произнес Бакуго низким, приглушенным голосом, который отдавался каким-то каменным эхом, будто на них говорила сама стена. — И не мешкай. Киришима коротко кивнул, мгновенно переключая внимание на переулок. Он осматривал каждый квадратный метр, анализировал окружающее пространство с профессиональной хладнокровностью. Высокие, обшарпанные стены с давними слоями граффити. Безжизненные окна, прячущие пустые глазницы. Узкий проход вперед и назад — идеальная западня, если бы отчаяние не толкало их вперед. Его опытный ум уже работал вовсю, выискивая уязвимые точки, пути отступления и возможные укрытия. Завал из мебели слева мог стать щитом при перестрелке. Пожарная лестница выглядела достаточно крепкой для экстренного поднятия даже с его ослабленным состоянием. Он методично выстраивал план побега — старые навыки все еще жили в нем, и сейчас он был благодарен за каждую их частицу. — Двигайся до конца, — его голос прозвучал ровно, без намека на боль, которая казалась привязанной к каждому его шагу. — Там будет решетка. За ней выход в коллектор. Бакуго слегка сжал его запястье, молча подтверждая, что понял. Они продолжили двигаться вперед, и Киришима сосредоточился на знакомом ритме: шаг, вдох, шаг, выдох. Боль превратилась в метроном, отмеряющий ритм их пути. Он отодвинул свои терзания на задний план и полностью сосредоточился на окружающем мире: далекий гудок машины, обрывки криков с улиц наверху, холодный влажный воздух на коже. А еще он ощущал четкую уверенную руку Бакуго — неожиданное спасительное звено в этой кромешной неуверенности и боли. Они миновали половину переулка, когда взгляд Киришимы заметил движение в дальнем конце у поворота. Он моментально застыл и крепко сжал свободную руку в кулак — сигнал, заранее оговоренный между ними. Все его тело напряглось в готовности к действию; боль в ноге отозвалась острым уколом, но он сознательно подавил этот шум. — Стой, — прошептал он почти неслышно. Тем не менее Бакуго тут же замер, даже задержав дыхание. Давление его руки на запястье Киришимы стало крепче. — Что-то впереди. Угол. Движение. Они прижались к грязной стене, сливаясь с серыми тенями окружающего бетона. Киришима задержал дыхание, сосредоточившись на каждом звуке и мельчайшем движении вокруг. Сердце билось размеренно — никакого страха, только холодная концентрация и собранность. Уличные бои и тренировки наточили его инстинкты до предела; опасность была его стихией. Скрежет в стороне сменился отдаленным шорохом — оттуда медленно выползла тощая кошка. Она лениво потянулась к опрокинутому мусорному контейнеру, явно довольная своей находкой. Напряжение постепенно ослабло. Бакуго тихо фыркнул, коротко и резко, а давление его хватки на запястье вернулось к прежней деловитой мере. Напряжённая атмосфера начинала улетучиваться. Бакуго коротко фыркнул — резкий, едва слышный звук, и чуть ослабил хватку на запястье Киришимы, вернувшись к прежнему, почти равнодушному давлению. — Что, врагов себе напридумывал, крепыш? — его голос звучал насмешливо, но прорезался тонкий оттенок невысказанного понимания. Он тоже напряжён. Он тоже видел угрозу в каждом движении тени. — Бдительность ещё никого не подводила,— спокойно отозвался Киришима, уже отстраняясь от стены и снова двигаясь вперёд. Его голос звучал суровее, чем он ожидал. Это была не попытка оправдаться — скорее утверждение. И внутри он знал: Бакуго понимает это лучше многих. Они добрались до конца переулка. Перед ними преградой стала массивная, старая решётка, изъеденная ржавчиной и украшенная граффити. За ней зияло чёрное отверстие — вход в сеть ливневых туннелей, древний лабиринт под городом. Киришима, опираясь на холодный металл, попытался сдвинуть решётку. Мышцы на руках и спине напряглись, рана в бедре ожила новой вспышкой боли, отправляя нетерпеливые сигналы в мозг. Решётка оставалась недвижимой, словно издевалась над его усилиями. Слабость в теле чувствовалась как унижение. Прежде чем Киришима успел сделать новую попытку, Бакуго тихо и уверенно отвёл его в сторону. — Дай я, — он сказал спокойно, почти буднично, не удосужившись даже взглянуть на Киришиму. Всё его внимание было направлено на замок. Перчатка на его руке едва ощутимо засветилась тусклым огненным бликом, а через мгновение раздался глухой хлопок — не взрыв, скорее звук захлопнувшейся двери. Металл у основания треснул под давлением, и тяжелая конструкция со скрипом отъехала, открывая узкий проход. Киришима проскользнул через образовавшуюся щель первым. В нос ударил влажный воздух с густым ароматом плесени, сырости и слабым металлическим привкусом. Полная темнота поглощала свет из переулка, грозила размыть контуры реальности. Он прикрыл глаза на секунду, позволяя зрению адаптироваться. Здесь, в этом угрюмом подземном мире под шумным городом, он впервые за долгое время почувствовал что-то вроде безопасности. Или хотя бы её иллюзию. Позади слышался шум шагов Бакуго — его силуэт замер в проёме на фоне смутного света переулка. — Налево, — голос Киришимы резко прорезал тишину каменного тоннеля, его эхо разлеталось по стенам. — Будь начеку. Дальше будет сложнее — завалы заставят нас ползти. Он не стал ждать ответа или подтверждения сказанного. Простое движение — уверенный шаг вперёд, в гущу абсолютной тьмы. Боль в бедре снова напомнила о себе неприятной волной, но она уже казалась частью окружающей картины, привычным элементом этой странной новой реальности. Здесь он больше не был прежним Эйджиро Киришимой — тем, кого знали как «Дракона» Айзавы, солдата с железной преданностью команде. Теперь перед ним открывался путь человека, который должен выжить, полагаясь только на себя и своего неустойчивого партнёра. Сзади глухо отзывались тяжёлые шаги Бакуго уверенные и неизменные. Их общий ритм теперь сливался в такт бегства отсюда. И та самая хватка на запястье Киришимы, пусть на краткий миг, уже успела стать немым обещанием того, что он не один в этом мраке.                                     …. Мрак коллектора был больше, чем просто отсутствие света. Он казался живым, будто густая субстанция, сжимавшаяся вокруг, поглощавшая все звуки и возвращавшая их искажённым эхом. В воздухе стояло чувство тяжести, влажности и затхлости, смешанное с запахом многолетней сырости, ржавчины и чего-то органического, приторно-гнилого. Каждый шаг отзывался приглушённым шлёпком по скользкой, покрытой илистой массой земле, этот звук будто затихал, утопая в стенах, чтобы спустя мгновение вернуть себя едва слышным шёпотом из глубин тоннеля. Киришима шёл впереди, а раненое бедро словно полыхало огнём. Несмотря на боль, он заставлял себя двигаться, превращая дискомфорт в фокус для концентрации. Он вёл их по памяти, следуя внутреннему компасу, который развивался за годы исследовательских рейдов по подземельям Мутафу. Сначала поворот налево, затем ещё один — и вот уже впереди развилка с тремя ответвлениями. — Стоп, — твёрдо прозвучал его голос посреди темноты, привычный к командам. Киришима поднял руку, и Бакуго, идущий следом всего в паре шагов, тут же застыл на месте. — Здесь три пути. Правый ведёт к затопленным участкам, центральный часто обжит бродячими бандами. Мы идём налево. Не дожидаясь подтверждения, он решительно свернул в указанную сторону. Но Бакуго не спешил следовать за ним. — Почему налево? — раздался за спиной низкий и уверенный голос. Вопрос звучал требовательно, холодно, но без вызова. Это была строгая проверка обоснованности. Бакуго не привык действовать наугад. Его недоверие было рациональным. Киришима развернулся. Привыкнувшие к темноте глаза смогли уловить лишь расплывчатые очертания лица напарника. — Левый тоннель узкий, вероятность наткнуться на кого-то минимальна. К тому же он ведёт к старой насосной станции. Оттуда открывается путь к давно заброшенной ветке метро — это самый быстрый и безопасный маршрут к докам. Я проверял его лично. Бакуго молчал, оценивая сказанное. В окутывающей тишине слышалось только их дыхание да постоянный ритм капель, отмеряющих время где-то вдали. — Идём, — коротко бросил он спустя некоторое время. В этом одном слове ощущались смирение и доверие сильнее любых заверений. Они двинулись дальше. Тоннель действительно сузился, поэтому приходилось идти бок о бок, почти касаясь друг друга плечами. Ледяные влажные стены порой задевали бока Киришимы, а каждое неосторожное движение отзывалось в ране острой болью. Он продолжал идти стиснув зубы, сосредоточившись на ровности дыхания и тяжёлых шагах Бакуго за своей спиной — уверенных и неотступных. Внезапно под водой его нога ударилась обо что-то твёрдое и скользкое. Потеряв равновесие, Киришима качнулся, и резкая боль пронизала бедро, заставив выпустить хриплый выдох. Он пошатнулся, но прежде чем успел упасть, сильная рука крепко схватила его за предплечье — надёжно и решительно. — Смотри под ноги, идиот, — прошипел Бакуго прямо позади него. Горячее дыхание коснулось кожи Киришимы. — Утонуть в этой грязной луже — такой тупой конец. — Завал, — прорычал Киришима сквозь зубы, цепляясь за поддержку и вытаскивая ногу из-под металлического обломка. — Тут полно мусора под водой. Будь внимательнее. Они замерли на мгновение, словно пространство вокруг застыло вместе с ними. Киришима пытался уловить дыхание, одновременно подавляя очередной всплеск боли, а Бакуго стоял позади, всё так же удерживая его за руку. Его фигура служила прочной преградой, словно живой щит. В полной темноте близость ощущалась особенно остро: тепло чужого тела, ритмичное, сосредоточенное дыхание — это больше не казалось простой необходимостью. В этом прикосновении ощущалась другая грань, нечто охранительное, даже защитное. — Всё? — голос Бакуго прозвучал неожиданно мягко, без привычного раздражения. — Всё, — ответил Киришима, выпрямляясь. Хватка ослабла, но рука всё ещё лежала на его предплечье, словно проверяя, достаточно ли он устойчив.— Спасибо. — Замолчи, — резко отозвался Бакуго. Реакция была предсказуемой, но злобы в его голосе не прозвучало. Скорее, лёгкое смущение. Затем он убрал руку. Они двинулись дальше, и первоначальная необходимость в разговоре растворилась в неожиданной непринуждённости. — Часто здесь бывал? — спросил Бакуго спустя некоторое время. Его голос изменился в тишине — вместо агрессии слышался простой профессиональный интерес. — Когда нужно было исчезнуть из виду, — ответил Киришима спокойно. — Или провести кого-то. Айзава требовал, чтобы мы изучили город вдоль и поперёк. И сверху, и снизу. Он замолчал на секунду. Имя бывшего наставника всё ещё больно отзывалось где-то глубоко внутри, как старая, не до конца зажившая рана. Чтобы отвлечься, он спросил: — А ты? «Феникс» тоже спускался под землю? Бакуго усмехнулся коротко: — Мы предпочитали действовать наверху. Чтобы нас видели. Чтобы боялись. — Его слова вновь обрели прежнюю твёрдость. — Но да, были наблюдательные посты в старых вентиляционных шахтах. Нужно было следить за движениями «Дракона». — Моими движениями? — уточнил Киришима с едва заметной тенью улыбки в голосе. — Среди прочих, — уступчиво бросил Бакуго. — Ты был чересчур предсказуем. Лёгкая добыча. — А ты был ураганом, — ответил Киришима спокойно. — Непредсказуемым и разрушительным. — И что из этого? — буркнул Бакуго резко и жёстко. — Ты со своей предсказуемостью оказался здесь. Я со своим хаосом — тоже тут. Он говорил это без обвинений или упрёков, но в словах слышалась горечь — осознание того, как их самые сильные стороны обернулись против них самих. Киришима задумался на мгновение, опустив взгляд: — Может... теперь это наша сила? Предсказуемая стойкость и непредсказуемая ярость. Вместе. Бакуго ничего не ответил, но его молчание казалось скорее согласием, чем протестом. Несколько следующих минут они шагали молча. Киришима уверенно вел их через запутанную сеть подземных коридоров. Лишь изредка он останавливался прислушаться или проверял путь найденной палкой. Боль в ноге не утихала, но стала фоном, частью его привычного существования. Наконец вдали появился слабый луч света, пробивающийся через решётку в потолке. Воздух стал чуть легче. — Насосная станция, — сказал Киришима сзади через плечо. Он остановился и повернулся к своему спутнику. В тусклом потоке света его лицо выглядело мягче обычного, но глаза всё ещё горели знакомым пламенем. — Впереди будет сложнее, — предупредил он спокойно. — Узкий лаз. Думаешь, пролезешь? Уголки губ Бакуго поднялись в дерзкой ухмылке: — У кого-кого, а уж у меня проблем с этим точно не будет. Это тебя касается, хромой.                                     ….       Тусклый свет, пробивающийся сквозь решётку на потолке насосной станции, только усиливал ощущение мрака. Вместо того чтобы освещать помещение, он играл с тенью, бросая искажённые силуэты на стены, покрытые плесенью. Огромное круглое пространство станции было залито водой по щиколотку. Посредине стояли ржавые останки насосов, давно переставших работать, напоминая скелеты древних чудовищ. Воздух казался густым, пропитанным смесью машинного масла и неизменной сырости. Киришима находился у входа, на небольшом уступе, с которого осматривал комнату. Тупая боль в бедре не давала покоя, но он старался не обращать на неё внимания. Сейчас его заботил только один вопрос найти проход, за которым должен скрываться выход к заброшенной линии метро. Его взгляд скользил по конструкции станции, пытаясь отыскать заветный ориентир - трубу на стене, за которой находился скрытый лаз. — Ну, где твой чёртов проход? — раздался резкий голос Бакуго. Он стоял рядом, вода медленно омывала его ботинки. Его взгляд скользил по ржавым конструкциям с холодным презрением, будто всё это недостойно его внимания. — Или мы тут будем ночевать, любуясь на эту ржавую хуйню? — Там, — Киришима указал на противоположную стену, почти полностью скрытую тенью от огромного заржавевшего трубопровода. — Видишь, где труба отходит от стены? Там зазор. Бакуго прищурился, всматриваясь в указанном направлении. Его лицо исказила гримаса отвращения. — Щель, блять. Ты называешь это проходом? В эту дыру разве что крыса пролезет. Или ты уже настолько охуел от боли, что тебе везде коридоры мерещатся? — Она шире, чем кажется, — Киришима уже двигался вперёд, стараясь не расплёскивать воду, что было непросто с его раненой ногой. Каждый шаг отзывался тупой болью, но он игнорировал её, сосредоточившись на цели. — И это единственный путь, если мы не хотим возвращаться и идти через центральный тоннель. Там сейчас могут быть люди. Не самые дружелюбные. Он дошёл до указанного места. Бакуго не ошибался — зазор между отходящей от стены массивной трубой и самой стеной был не больше сорока сантиметров в ширину и метр в высоту. За ним зияла непроглядная чёрная дыра, из которой тянуло сквозняком, пахнущим пылью и старой изоляцией. — Боже блядское дерьмо, — с отвращением констатировал Бакуго, остановившись рядом. Он смерил щель взглядом, полным скепсиса. — Ты уверен, что там есть выход, а не просто какая-нибудь помойная яма, куда ты нас тащишь сдуру? — Я уверен, — Киришима повернулся к нему. Его лицо в тусклом свете было серьёзным, без тени сомнения. — Но мне придётся идти первым. Если там завал, я смогу его расчистить. Ты не сможешь. Он видел, как в глазах Бакуго вспыхнуло знакомое пламя возмущения. Никто не смел сомневаться в его силе, в его способности проложить путь через что угодно. — Что, думаешь, я слабее тебя, хромой? — его голос приобрёл опасные, шипящие нотки. Он сделал шаг вперёд, и вода с плеском расступилась. — Я могу проложить себе путь через что угодно, и ебаный кусок железа меня не остановит! — Я думаю, что у меня есть вот это, — Киришима спокойно поднял руку, и кожа на его предплечье на мгновение стала грубой, проступив характерным алмазным узором, тускло блеснув в полумраке. — А у тебя — взрывы. В узком пространстве, где обрушение может запросто нас похоронить заживо, это не лучшая идея. Логика, а не сила. Бакуго яростно фыркнул, отплевавшись в сторону. Он ненавидел, когда ему указывали, но ещё больше ненавидел, когда логика была не на его стороне. Он не мог отрицать очевидного. — Ладно, герой, — он язвительно мотнул головой в сторону лаза, скрестив руки на груди. — Показывай свои цирковые трюки. Только если застрянешь, как пробка в бутылке, я тебя вытаскивать не буду. Буду сидеть и ржать, пока ты сдохнешь от удушья в этой чёртовой дыре. Киришима не ответил на провокацию. Он молча снял с себя свой рюкзак, до отказа набитый скудными припасами, и просунул его в щель, отправив вперёд себя. Потом, глубоко вздохнув, он присел на корточки, готовясь к самому сложному этапу их пути. Боль в бедре вспыхнула с новой силой, протестуя против неестественного положения, но он заставил её замолчать силой воли. Он посмотрел на чёрный прямоугольник входа, затем обернулся к Бакуго, который наблюдал за ним с каменным лицом. — Держи дистанцию, но не теряй меня, — сказал Киришима. — Если я остановлюсь, значит, впереди препятствие. Стучи по трубе, если что-то пойдёт не так с твоей стороны. — Просто ползи уже, зануда, — буркнул Бакуго, но кивнул. Его глаза, сверкающие в темноте, были серьёзны. Всё его показное безразличие испарилось, уступив место холодной концентрации. Киришима развернулся и, втянув голову в плечи, начал протискиваться в узкий проём.                                     …. Пространство внутри тоннеля оказалось ещё теснее, чем представлялось снаружи. Киришиме пришлось ползти почти на брюхе, опираясь на локти и колени. Каждое его движение отдавалось резкой, обжигающей болью в раненом бедре. Воздух внутри был спёртым, пыльным, с тяжелым запахом древней каменной кладки и чего-то разлагающегося. Темнота была такой густой и осязаемой, что казалось, она давила ему на глаза, заставляя сердце колотиться чаще. Он медленно продвигался вперёд, нащупывая путь руками, настороженно прислушиваясь к любому звуку, боясь внезапного обвала или пропасти. Его пальцы скользили по сырому, шероховатому камню. Впереди послышался слабый звук осыпающегося песка, и Киришима остановился, напряжённо вслушиваясь в тишину. Но слышно было лишь его затрудненное дыхание и еле заметный шорох одежды о камень. Внезапно он ударился плечом о выступ стены. Острая боль пронзила его настолько неожиданно, что он едва сдержал тихий стон. Замерев, он попытался прийти в себя и собраться с силами. И тут услышал из-за спины приглушённый, но чёткий голос Бакуго. — Что там, булыжник? Застрял, как я и говорил? И хотя в голосе звучало раздражение, ему невозможно было не заметить скрытую тревогу. Киришиме вдруг стало чуть спокойнее — он не совсем один в этом давящем мраке. — Нет, — ответил он, стараясь держать голос ровным, невзирая на боль. — Просто... здесь довольно узко. Справа через пару метров будет выступ — смотри осторожнее. — Ага, понял, — лаконично отозвался Бакуго. Вслед за этим раздалось его негодное бормотание и хрип скребущейся по камню куртки. — Чёрт, тут и правда как в гробу. Двигайся быстрее, а то я тут задохнусь. Стиснув зубы, Киришима снова пополз вперёд. Боль в ноге росла с каждым движением, становясь практически непереносимой. Пот струился по спине, смешиваясь с пылью и сыростью. Мысли путались, в голове всплывали спутанные образы: склад, глаза Дайсуке, полные коварства, грохот взрывов Бакуго... А потом снова всё тот же удушающий мрак. Неожиданно его рука наткнулась не на привычный камень, а на пустоту. Осторожно проведя ладонью вперёд, он понял: путь открывался в более просторное помещение. — Кажется, выход! — выкрикнул он назад с нотками несмелой надежды, которую тут же постарался усмирить. Радоваться ещё было рано. — Наконец-то, — донёсся ответный возглас. — Вылезай уже, дай дорогу. Киришима потянулся через проём, пытаясь протиснуться вперёд. Но именно в этот момент его истощённая рана в бедре отказалась поддаваться напряжению. Острая боль пронзила его насквозь; подавленный крик сорвался с губ. Нога перестала слушаться, повиснув безжизненно. — Эй, Киришима? — голос Бакуго мгновенно поменял тон. Пропало всё привычное ехидство — в нём слышались только внимание и тревога. — Что случилось? — Нога... — сквозь зубы выдавил Киришима, цепляясь руками за края проёма. Его тело осталось висеть в неудобной позе: наполовину в тесном туннеле, наполовину уже в следующем помещении. Гнев на самого себя за это бессилие сжигал изнутри. — Не держит... Чёрт! Он услышал сзади стремительное движение, а через миг в проёме появилось лицо Бакуго. В полумраке, еле пробивающемся из нового помещения, его черты выглядели не злыми, а сосредоточенными. — Держись, идиот, — прошипел он, крепко хватая Киришиму под мышки. Захват был сильным, почти болезненным. — Буду тянуть. Готовься. И потянул. Резко, без колебаний. Боль в бедре вспыхнула пугающей, обжигающей волной. Киришима стиснул зубы и зажмурился изо всех сил, сдерживая крик. Он почувствовал напряжённые мышцы Бакуго, как тот упирался всем телом, вытаскивая его застрявшее тело из каменного плена. Спустя несколько долгих мучительных серий секунд он рухнул на твёрдую, покрытую пылью поверхность нового помещения. На спине, тяжело дыша, Киришима уставился в темноту над собой. Боль пульсировала в бедре и эхом отдавалась в голове. Рядом послышались шаги. Бакуго остановился рядом, так же прерывисто дыша. — Ну что, доволен? — его голос был привычно язвительным, но злоба исчезла.Вместо неё слышалось досадливое беспокойство. — Цирк устроил... сам бы мог выбраться, хромой. Киришима промолчал. Он лишь лежал без сил, переваривая боль и щемящее чувство стыда. Некоторое время спустя он осторожно поднял руку, коснулся плеча Бакуго и сжал его — кратким, твёрдым движением. — Спасибо, — едва слышно произнёс он. Бакуго застыл на миг, будто удивлённый этим жестом, затем резко дёрнул плечом, освобождаясь. — Заткнись уже. И в следующий раз будь потише, клоун. — Он отвернулся и бросил через плечо: — Ладно, где это мы? Киришима с усилием привстал, прислоняясь спиной к холодной стене. Он провёл рукой по усталому лицу, отряхивая налипшую пыль и пот, затем осмотрелся вокруг. Фонарик в руке Бакуго освещал детали заброшенного тоннеля метро: рельсы под слоем ржавчины, стены с мхом и грязью. Путь явно давно покинули. — Мы добрались, — глухо проронил Киришима. — Осталось совсем немного. Он перевел взгляд на Бакуго. Тот стоял прямо, светя вперёд фонариком. Его привычная выправка и уверенная поза говорили о силе и готовности к борьбе. Но Киришима заметил: как только он отвернулся и поспешно сменил тему разговора, в его движениях промелькнула странная неловкость. Это было то же самое сдержанное смятение, которое ранее выдавало зажатую природу их странного партнерства — вынужденную близость двух людей в мире силы и предательства. Сидя на промозглом полу запустелого метро, с пронизывающей болью в ноге и скрытой горечью в душе, Эйджиро Киришима понял: их связь переступила границы простой сделки ради выживания. Она обернулась чем-то большим. Хрупким и неуверенным словами — но настоящим.                                     ….       Боль в бедре постепенно отступала, превращаясь из острого, режущего огня в глухую, пульсирующую ломоту. Киришима сидел, прислонившись спиной к прохладной, шершавой стене тоннеля, и старался дышать ровно и глубоко. Каждый вдох приносил с собой запах старого камня, пыли и металла — странно успокаивающую смесь после удушья в тесном лазу. Он чувствовал, как дрожь медленно покидает его тело, сменяясь тяжёлой, почти осязаемой усталостью. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, упираясь в холодный камень пола. Эта боль... она была не просто физической. Она была напоминанием о его уязвимости, о том, что даже «Алмаз» может дать трещину. Рядом, в нескольких шагах, сидел Бакуго. Он прислонился к противоположной стене, его фонарь, поставленный на пол между ними, отбрасывал колеблющийся круг света, в котором танцевали пылинки. Он молчал, его взгляд был устремлён куда-то в темноту перед собой, но Киришима чувствовал — он настороже. Каждое эхо, каждый отдалённый звук заставлял его плечи слегка напрягаться. В этой тишине Киришима мог разглядеть мельчайшие детали его лица — заострившиеся скулы, тени под глазами, плотно сжатые губы. Бакуго выглядел... измотанным. Не физически, а как-то глубже. Как будто та ярость, что всегда горела в нём, сейчас тлела, экономя силы. — Ты как? — внезапно спросил Бакуго, не глядя на него. Его голос прозвучал глухо, нарушая тишину, но в нём не было привычной колкости. Киришима медленно повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи протестуют против движения. — Держусь, — ответил он просто. — Нога... беспокоит. Но я справлюсь. Всегда справлялся. Бакуго фыркнул, короткий, невыразительный звук. — Конечно, справишься. Ты же наш несокрушимый Алмаз, — в его голосе снова проскользнула знакомая насмешка, но на сей раз она была лишена яда. Скорее, усталой констатацией факта. — Только в следующий раз, если соберёшься опять геройствовать, предупреждай заранее. А то тащить твою тушу — то ещё удовольствие. Несмотря на боль и усталость, Киришима почувствовал, как уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Этот вечный сарказм... в нём была какая-то странная стабильность в их рушащемся мире. — Постараюсь, — сказал он. Потом, после паузы, добавил: — Спасибо. Снова. Бакуго отвернулся, сделав вид, что изучает потолок тоннеля. Его пальцы нервно постукивали по колену. — Да забей уже. Просто не хотел, чтобы ты сдох до того, как мы найдём этих ублюдков. Мне ещё нужен твой щит, когда пойдём в лобовую. Киришима знал, что это ложь. Или, по крайней мере, не вся правда. Тот способ, с которым Бакуго вытащил его из лаза — резко, безжалостно, но без колебаний — говорил о чём-то большем, чем просто прагматичный расчёт. Это было инстинктивное действие. Как рефлекс. И в глубине души это знание согревало его больше, чем любое признание. Киришима закрыл глаза, позволяя усталости накрыть себя. Тишина тоннеля была оглушительной. Не было слышно ни машин, ни голосов, только редкое, отдалённое капанье воды и их собственное дыхание. В этой тишине его мысли стали громче. Он думал о Айзаве. О том, как тот, должно быть, ищет их сейчас. Не как своих потерянных солдат, а как угрозу, которую нужно устранить. Мысль всё ещё причиняла боль, но теперь это была боль от потери иллюзии, а не от предательства человека. Он начал видеть вещи такими, какие они есть. И это было одновременно и освобождением, и новой, более тяжёлой ношей. — Эй, булыжник, — голос Бакуго снова вырвал его из размышлений. — Сколько ещё идти до твоего схрона? Киришима открыл глаза, заставив себя сосредоточиться. — Не знаю точно. Час, может, полтора. Зависит от того, что встретим на пути. Эта ветка давно заброшена, но... тут бывают бродяги. Или те, кто хочет остаться незамеченным. — Как мы, — мрадно констатировал Бакуго. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была непривычная усталость. — Ладно. Давай передохнём ещё минут десять, а потом двигаемся. Сидеть тут вечно — тоже не вариант. — Согласен, — Киришима попытался сменить положение, и боль в бедре тут же напомнила о себе острой, жгучей волной. Он сдержал стон, но Бакуго, кажется, заметил. Его взгляд мгновенно стал острым, аналитическим. — Дай посмотреть, — неожиданно сказал Бакуго. Он не ждал разрешения, пододвинувшись ближе на корточки. Его движения были резкими, но пальцы, когда он дотронулся до повязки на бедре Киришимы, оказались на удивление аккуратными. — Чёрт, опять сочится. Эта стерва Мина, наверное, халтурно зашила. — Она сделала, что могла, — возразил Киришима, стараясь не морщиться от боли. Прикосновение Бакуго было одновременно и болезненным, и... заботливым. — И мы ей за это заплатили. — Заплатили мы ей слишком много, — проворчал Бакуго, поправляя повязку с неожиданной для него осторожностью. — Отдали наше главное доказательство. — Мы отдали железо, — поправил его Киришима. — Главное доказательство — это мы сами. Мы — живые свидетели. Бакуго на мгновение замер, его пальцы всё ещё лежали на повязке. Потом он резко одёрнул руку, словно обжёгшись. — Ну, свидетели, говоришь... — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Нам ещё нужно выжить, чтобы что-то засвидетельствовать. А с твоей-то ногой это будет непросто. Он встал, отходя обратно к своей стене. Его спина была прямой, но в отведённом взгляде Киришима уловил то же смущение, что и раньше. — Десять минут, Алмаз. Потом двигаемся. Попробуй поспать. Киришима смотрел, как он отходит, и снова почувствовал ту же смесь благодарности и раздражения. Бакуго никогда не показывал свою заботу прямо. Он всегда прятал её под маской грубости и сарказма. Но она была. В этих коротких, обрывистых фразах, в этом неловком жесте с повязкой, в этой вымученной заботе. И в этом, возможно, и заключалась их самая большая сила — в этой странной, невысказанной связи, которая родилась на руинах их старой жизни. Киришима закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Бакуго по другую сторону тоннеля. Боль в ноге всё ещё была там, усталость давила на плечи, а впереди их ждала неизвестность. Но впервые за долгое время Киришима почувствовал, что он не один в своей борьбе. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы снова найти силы идти вперёд.                                     ….       Десять минут отдыха пролетели как миг. Киришима едва успел прикрыть глаза, когда резкий голос Бакуго вернул его в реальность. Ноющая боль в бедре, которая ненадолго утихла во время короткой передышки, тут же напомнила о себе, навязчиво сверля, словно зубная. Он медленно открыл глаза и увидел, как Бакуго уже стоит на ногах, потягиваясь с таким видом, будто только что проснулся после долгого сна, а не просидел всё это время на холодном камне в мрачном заброшенном туннеле. — Поднимайся, хромой, пора двигаться вперед, — Бакуго поднял фонарь, луч которого больно ударил Киришиме в лицо, заставив его недовольно сморщиться. — Или тебе тут уютно? Может, блять музей организуем? «Место великого падения хромого Алмаза!» С тихим стоном Киришима упёрся рукой в шершавую стену и с трудом поднялся на ноги. Тело отказывалось подчиняться и требовало ещё немного покоя, но разум ясно подсказывал — задерживаться нельзя. Они были как раненые звери в лесу: любое промедление сулило смертельную опасность. Заброшенная ветка метро, где они оказались, когда-то связывала промышленный район с портом. Теперь же пространство вокруг казалось опасным и чужим. Широкий туннель устал от времени — местами обвалился потолок, из-под которого зияли ржавые куски арматуры. Влага просачивалась из стен, образуя на полу налитые масляной радужной плёнкой лужи. Ржавчина и грязь покрывали старые рельсы плотным слоем, а между ними кое-где пробивались хилые побеги растений, бледные и почти лишённые жизни, словно они тщетно пытались дотянуться к свету аварийных ламп, которые давно перегорели. — Я готов, — глухо произнёс Киришима и попробовал сделать шаг. Боль снова вспыхнула в бедре — острая и знакомая, заставив его ненадолго зажмуриться и до хруста стиснуть зубы. — Готов, блять, — фыркнул Бакуго с явным сарказмом. Но даже за колкостью Киришима уловил тонкую тень беспокойства. Бакуго пристально смотрел на него. Прежде чем Киришима успел сделать второй шаг, его плечо почувствовало уверенную руку напарника. Фонарь качнулся в сторону на ремне — хватка была твёрдой и поддерживающей. — Ты выглядишь так готово, будто пьянчужка, у которого неделя попойки за плечами. Давай шагай. Буду идти за тобой. Если свалишься — подберу. Правда, сначала поржу. Медленно они двинулись вперёд. Путь пролегал мимо одиноких платформ, некогда наполненных гулом людей. Теперь здесь не осталось ничего, кроме мёртвой тишины, нарушаемой лишь ритмичным эхом их шагов. На обшарпанных стенах виднелись остатки рекламы многолетней давности, а разбитые витрины киосков и покорёженные турникеты были немыми свидетелями былой жизни этой ветки метро. Свет от фонаря выхватывал из тьмы пугающие очертания подземного мира, будто замершего во времени. Воздух в туннеле был чуть свежее и легче, чем в коллекторах, но всё равно пропитан давящими запахами сырости и забвения. Где-то вдали доносился низкий монотонный гул — возможно, от вентиляции действующей линии метро неподалёку. Или это была всего лишь иллюзия обострившихся в тишине чувств. Они шли молча. Киришима сосредоточился на каждом шаге, погружённый в борьбу с болью. Где-то глубоко внутри он был благодарен за то, что Бакуго находился позади. Это позволяло хоть немного ослабить напряжение и не притворяться сейчас сильнее, чем он был на самом деле. — Алмаз, слушай, — голос Бакуго внезапно прорезал тишину тоннеля. — Что мы сделаем, когда окажемся у твоего схрона? Учитывая, что ты будешь хромать и стонать всю дорогу? Киришима ненадолго замедлил шаг, задумавшись. Они проходили мимо покосившейся служебной двери, едва державшейся на выбитых петлях. За ней пряталось помещение, заставленное сломанной мебелью и утонувшее в хаосе старых документов. — Для начала перевяжем раны. Как следует, воспользуемся тем, что найдём в убежище. А потом — придумаем план. Нам нужно решить, как действовать дальше. Вечно отсиживаться в норах мы не можем. — Ну офигенный план, — саркастично бросил Бакуго. — Представлял себе что-то в этом духе: уютно устроимся в твоей берлоге и будем ждать, пока они передохнут сами по себе. Гениальная идея. — Я думал о поиске других, — продолжил Киришима, проигнорировав укол. — Таких же людей, как мы. Тех, кого предали. В «Драконе» были не только слепые фанатики. Были те, кто сомневался. Может быть, и в «Фениксе» такие есть. Бакуго взорвался громким, возмутительно неуместным смехом, который эхом ударил по стенам туннеля и заполонил подземелье. Киришима невольно оглянулся на источник громогласного смеха. Бакуго громко, почти истерично рассмеялся, и смех его прозвучал особенно громко и неуместно в давящей тишине тоннеля. Эхо разнесло его смех по всему подземелью, заставив Киришиму невольно оглянуться. — Ты о чём, блять? О клубе по интересам для преданных ублюдков? — Он резко дёрнул Киришиму за плечо, заставляя остановиться и повернуться к себе. В тусклом свете фонаря его лицо было искажено гримасой презрения и... чего-то ещё, чего Киришима не мог понять. — Слушай сюда, булыжник, и вбей это в свою тупую алмазную башку. Нам никто не поможет. В этом городе каждый сам за себя. Все эти «сомневающиеся» либо уже мёртвы, либо сидят по норам и боятся высунуть нос. Мы можем рассчитывать только на себя. Только на мою ебучую ярость и твой ебаный щит. Понял? Больше ни на кого. Киришима выдержал его взгляд. Это был взгляд волка-одиночки, который научился выживать через недоверие и борьбу за каждую секунду жизни. Глаза этого человека всегда горели огнём — теперь этот огонь обращался против всякой надежды. — Понял меня? — повторил Бакуго, его пальцы впивались в плечо Киришимы почти болезненно. Киришима медленно кивнул. Понял не только слова — чувствовал боль между ними. Боль того, кто не раз обжигался на чужих обещаниях и вере в иллюзии. — Понял, — ответил он тихо. — Только мы. На мгновение взгляд Бакуго замер на его лице — как будто выискивал намёк на сомнение или ложь, а потом резко кивнул и убрал руку. — Отлично. И без этой болтовни про «других». Нас это не спасёт. А теперь пошли дальше. Они продолжили путь по заброшенному метро, углубляя каждую секунду в лабиринты темноты. Сотня за сотней метров окружение менялось: новые разветвления коридоров, заваленных обломками; ржавые служебные комнаты с остатками оборудования; картины разрухи и отчаяния повсюду. Но Киришима шёл уверенно — его внутреннее знание дороги было точным и крепким. Каждый шаг приближал их к старой служебной станции возле доков — убежищу, которое он предусмотрел заранее. Именно для такого дня. День настал.                                     ….       Последние метры стали для Киришимы чистым преодолением. Каждый шаг отзывался в виске раскаленным гвоздем, вбитым глубоко в кость. Он уже не видел тоннель, а лишь смутные пятна в темноте, пляшущие в такт его собственному неровному дыханию. Сознание сузилось до одной задачи: поставить ногу, перенести вес, не рухнуть. Не подвести того, кто шел за спиной — его единственную точку опоры в этом каменном аду. Бакуго не произносил ни слова. Но его присутствие было осязаемо — как жар от костра в стужу. Иногда его рука, твердая и быстрая, возникала на плече Киришимы, выравнивая его шаткое равновесие. Без слов. Без привычных едких замечаний. Эта молчаливая поддержка значила в тот момент больше любой бравады. Наконец, стены тоннеля начали сходиться, упираясь в груду обломков, которая с первого взгляда казалась непреодолимым тупиком. Киришима остановился, опираясь лбом о шершавый, холодный бетон, пытаясь отдышаться. — Пришли, — его голос был чужим хрипом, сорвавшимся с пересохших губ. Бакуго замер позади. Луч фонаря, как подозрительный глаз, медленно пополз по завалу, выискивая подвох. — Куда пришли, булыжник? — послышался его скептический, напряженный голос. — В ебучую каменную могилу? Это и есть твой легендарный схрон? — Не... могила, — Киришима с силой оттолкнулся от стены, заставив себя двигаться. Он подошел к месту, где несколько бетонных блоков выглядели менее естественно, чем остальные. У самого пола был один, с почти незаметными зазорами. Он уперся в него плечом, всем своим истощенным весом. Раздался низкий, скрипучий звук, и блок повернулся внутрь, открывая черный, низкий провал. — Входи. Быстро. Он почти вполз внутр, чувствуя, как его тело наконец-то сдается, побежденное болью и истощением. Воздух по ту сторону был другим — неподвижным, сухим, пахнущим пылью, металлом и слабым запахом солярки, но не смертью и тлением. Он рухнул на колени, не в силах сделать и шага, и услышал, как за его спиной Бакуго с усилием задвигает каменную дверь на место. Звук был окончательным, словно захлопнувшаяся крышка грена. На мгновение их поглотила абсолютная, давящая темнота. Потом резко щелкнул выключатель, и пространство заполнил тусклый, но ясный электрический свет, заставивший Киришиму зажмуриться. Он медленно поднял голову, протирая глаза. Убежище. Это была не просто нора. Это была старая техническая комната, забытая при проектировании метро. Помещение размером примерно пять на семь метров, с голыми бетонными стенами и низким потолком, подпертым мощными стальными балками. Но здесь царил порядок, насильно вырванный у хаоса. Воздух был сухим. Вдоль одной стены стояли прочные металлические стеллажи, заставленные ящиками с консервами, бутылями с водой, аккуратно разложенными медикаментами. В углу — сложенная стопка чистой, простой одежды. Рядом — небольшой, но тщательно подобранный арсенал: несколько автоматов, ящики с патронами, ножи. В центре комнаты — две армейские раскладушки, на одной из них лежало свернутое одеяло. У стены — грубый стол и пара складных стульев. И сердце этого подземного мира — в углу мерно урчал компактный дизельный генератор, от которого тянулись провода к светильникам и небольшому, но функциональному холодильнику. Бакуго стоял посреди этого пространства, медленно поворачиваясь на месте. Его острый, все оценивающий взгляд скользил по стеллажам, по генератору, по оружию. На его лице застыло редкое, непривычное выражение — не ярость и не насмешка, а нечто, граничащее с уважением. — Неплохо, — наконец изрек он, и в его голосе прозвучало почти одобрение. — Устроился, блять, с комфортом. Прямо дачный домик. Жаль, шашлык пожарить нельзя. Киришима не ответил. Он сидел на полу, прислонившись к холодной бетонной стене, и просто пытался вдохнуть поглубже, чтобы прогнать темные пятна, плясавшие перед глазами. Достигнув цели, его тело отключило все резервы. Бакуго подошел к стеллажам, его пальцы с привычной быстротой листали пачки с едой, проверяя сроки, щелкая крышками канистр с водой. — Еда... вода... медикаменты... — он бросил взгляд на аптечку. — Серьезный набор. — Его взгляд упал на оружие. — Патроны... калибр подходит. — Он обернулся к Киришиме. — Основательно. Не думал, что ты, Алмаз, такой прагматичный параноик. — Готовился... — Киришима выдохнул, — ...к тому, что однажды... своя же стая загнет тебя в угол. — Ну, этот угол оказался довольно fucking уютным, — мрачно пошутил Бакуго. Он сгреб с полки аптечку и, схватив бутылку воды, направился обратно к Киришиме. — Ладно, привал окончен. Двигай свою кормушку на койку, калека. Он наклонился, подхватил Киришиму под мышки и с силой, но без резкости, поднял его. Тот, пошатываясь, сделал несколько шагов и рухнул на раскладушку. Металл жалобно заскрипел. Попытка повернуться вызвала новый шквал боли в бедре, и он тихо застонал. Бакуго, присев на корточки, принялся стаскивать с него промокшие, грязные ботинки. Движения его были эффективными, лишенными всякой церемонности, но и без привычного грубого напора. — Я... сам, — попытался возразить Киришима, но его голос звучал слабо и бессмысленно. — Заткнись, — отрезал Бакуго, отшвырнув ботинки в сторону. — Ты сегодня отыграл свою роль страдающего героя. Теперь моя очередь. Сиди смирно. Он вскрыл аптечку, достал хирургические ножницы. Аккуратно, с неожиданным терпением, он разрезал ткань штанов, пропитанную кровью, грязью и потом. Старая повязка, наложенная Миной, присохла к ране, превратившись в жесткий, бурый комок. — Не дергайся, — коротко предупредил Бакуго, и прежде чем Киришима успел морально подготовиться, он быстрым, решительным движением сорвал старую повязку. Боль была мгновенной и ослепительной. Белая, горячая вспышка, выжигающая сознание. Киришима резко вскрикнул, его тело непроизвольно выгнулось, пальцы впились в брезент раскладушки с такой силой, что вот-вот порвут его. — Твою мать... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, глаза застилали слезы. — Всё, самое страшное позади, — пробормотал Бакуго, и его голос, обычно такой резкий, на секунду стал ниже, почти успокаивающим. — Теперь помолчи и потерпи. Он взял бутылку с водой и антисептик. Киришима зажмурился, ожидая новой агонии, но прикосновения оказались на удивление точными и быстрыми. Бакуго промывал рану, смывая запекшуюся кровь и грязь, его движения были выверенными, почти хирургическими. Он работал молча, сосредоточенно, и в этой концентрации была какая-то странная, гипнотизирующая сила. — Швы... вроде целы, — констатировал он, пристально вглядываясь в воспаленное, отечное мясо раны. — Но края красные. Начинается нагноение. — Он нашел в аптечке шприц, наполненный прозрачной жидкостью. — Антибиотик. Широкого спектра. — Без лишних слов он вогнал иглу в неповрежденную мышцу чуть выше раны. Боль была острой, но короткой, ничто по сравнению с предыдущей. Затем он наложил новую, чистую повязку, туго забинтовал ее. Закончив, он отодвинулся, убирая использованные материалы. — Готово. Теперь можешь подыхать в более комфортных условиях. Но Киришима не собирался подыхать. И не собирался засыпать. Адреналин от боли и само пребывание в безопасном месте наконец-то позволили мозгу начать обрабатывать все, что произошло. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как острая боль постепенно сменяется глубокой, ноющей ломотой. Он слышал, как Бакуго обходит убежище, проверяя блокировку входа, уровень топлива в генераторе, пересчитывая припасы. Эти звуки — тяжелые, уверенные шаги, металлический лязг, ровный гул мотора — были музыкой выживания. — Спасибо, — снова сказал Киришима, но на этот раз его голос прозвучал громче и четче. Бакуго, стоявший у стеллажа с оружием, обернулся. Он смотрел на Киришиму несколько секунд, его лицо было скрыто в тени, но напряжение в его позе было видимым. — Хватит уже это слово повторять, — он ответил, но беззлобно. Он подошел и сел на вторую раскладушку напротив, с грохотом поставив ноги на пол. — Ты обязан мне своей жалкой жизнью. Запомни это. — Помню, — Киришима повернул голову, чтобы смотреть на него. — Но это не только за сегодня. За... за то, что не бросил тогда, на складе. Бакуго хмыкнул, отводя взгляд. Он уставился на свои руки, сжатые в кулаки. — Не обольщайся, Алмаз. Я не из тех идиотов, что бросают полезный актив. Ты — мой щит. Мое прикрытие. Пока ты нужен, я буду тащить твою уставшую тушу хоть через ад. — И только поэтому? — тихо спросил Киришима. Он не знал, зачем задал этот вопрос. Может, от усталости. Может, от той странной близости, что возникла между ними в подземном мраке. Бакуго резко поднял на него взгляд. Его глаза, алые и острые, сверкнули в тусклом свете. — А что, есть еще какие-то причины? — его голос снова зазвенел сталью. — Мы не друзья, Киришима. Мы не братья по оружию. Мы — два преданных ублюдка, которых согнала в одну клетку общая беда. Не ищи тут ничего больше. — Я не ищу, — ответил Киришима, не отводя взгляда. — Я просто констатирую. Ты мог бы найти себе другой щит. Мог бы пойти одним. Это было бы логичнее. Быстрее. Но ты этого не сделал. Наступила тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь гулом генератора. Бакуго смотрел на него, и по его лицу пробегали тени — раздражение, усталость, и что-то еще, что Киришима не мог определить. — Потому что ты... предсказуем, — наконец выдохнул Бакуго, словно это слово было для него ругательством. — Ты не предашь. Не сбежишь. Не воткнешь нож в спину при первом удобном случае. В этом мире грязных сделок и вечного страха... — он резко махнул рукой, — ...такая чертовская предсказуемость стоит дороже любого умения стрелять. Это... надежность. И я, блять, ненавижу это признавать. Он встал, отвернулся, делая вид, что его снова заинтересовал стеллаж с консервами. Его спина, прямая и напряженная, была красноречивее любых слов. Он только что признался в большем, чем собирался. Киришима не стал давить. Он понял. В этом признании было все. Не доверие, не дружба. Но уважение. Признание ценности друг друга как инструментов выживания, да, но и как личностей. Их кредо, их суть — его «ненадежная надежность» и яростная, разрушительная сила Бакуго — в этом безумном мире оказались двумя сторонами одной медали. Он медленно сел на раскладушке, игнорируя протестующую боль в бедре. Теперь сон ушел. Его сменила ясность, холодная и острая. — Ладно, — сказал Киришима, и его голос снова обрел твердость. — Хватит отдыхать. Мы в безопасности. Теперь нам нужен план. Настоящий. Бакуго обернулся. В его взгляде читалось облегчение от смены темы, но также и проблеск интереса. — Наконец-то заговорил разумно. И что же предлагает мой предсказуемый щит? Киришима посмотрел на него. Два изгоя. Два осколка разбитых кланов в заброшенной комнате под землей. — Предлагаю начать войну, — тихо, но четко сказал он. — Нашу войну. Не за кланы, а против них. И начать с того, чтобы выяснить, кто именно отдал приказ нас убить.                                     ….       Последние метры стали для Киришимы чистым преодолением. Каждый шаг отзывался в виске раскаленным гвоздем, вбитым глубоко в кость. Он уже не видел тоннель, а лишь смутные пятна в темноте, пляшущие в такт его собственному неровному дыханию. Сознание сузилось до одной задачи: поставить ногу, перенести вес, не рухнуть. Не подвести того, кто шел за спиной — его единственную точку опоры в этом каменном аду. Бакуго не произносил ни слова. Но его присутствие было осязаемо — как жар от костра в стужу. Иногда его рука, твердая и быстрая, возникала на плече Киришимы, выравнивая его шаткое равновесие. Без слов. Без привычных едких замечаний. Эта молчаливая поддержка значила в тот момент больше любой бравады. Наконец, стены тоннеля начали сходиться, упираясь в груду обломков, которая с первого взгляда казалась непреодолимым тупиком. Киришима остановился, опираясь лбом о шершавый, холодный бетон, пытаясь отдышаться. — Пришли, — его голос был чужим хрипом, сорвавшимся с пересохших губ. Бакуго замер позади. Луч фонаря, как подозрительный глаз, медленно пополз по завалу, выискивая подвох. — Куда пришли, булыжник? — послышался его скептический, напряженный голос. — В ебучую каменную могилу? Это и есть твой легендарный схрон? — Не... могила, — Киришима с силой оттолкнулся от стены, заставив себя двигаться. Он подошел к месту, где несколько бетонных блоков выглядели менее естественно, чем остальные. У самого пола был один, с почти незаметными зазорами. Он уперся в него плечом, всем своим истощенным весом. Раздался низкий, скрипучий звук, и блок повернулся внутрь, открывая черный, низкий провал. — Входи. Быстро. Он почти вполз внутр, чувствуя, как его тело наконец-то сдается, побежденное болью и истощением. Воздух по ту сторону был другим — неподвижным, сухим, пахнущим пылью, металлом и слабым запахом солярки, но не смертью и тлением. Он рухнул на колени, не в силах сделать и шага, и услышал, как за его спиной Бакуго с усилием задвигает каменную дверь на место. Звук был окончательным, словно захлопнувшаяся крышка грена. На мгновение их поглотила абсолютная, давящая темнота. Потом резко щелкнул выключатель, и пространство заполнил тусклый, но ясный электрический свет, заставивший Киришиму зажмуриться. Он медленно поднял голову, протирая глаза. Убежище. Это была не просто нора. Это была старая техническая комната, забытая при проектировании метро. Помещение размером примерно пять на семь метров, с голыми бетонными стенами и низким потолком, подпертым мощными стальными балками. Но здесь царил порядок, насильно вырванный у хаоса. Воздух был сухим. Вдоль одной стены стояли прочные металлические стеллажи, заставленные ящиками с консервами, бутылями с водой, аккуратно разложенными медикаментами. В углу — сложенная стопка чистой, простой одежды. Рядом — небольшой, но тщательно подобранный арсенал: несколько автоматов, ящики с патронами, ножи. В центре комнаты — две армейские раскладушки, на одной из них лежало свернутое одеяло. У стены — грубый стол и пара складных стульев. И сердце этого подземного мира — в углу мерно урчал компактный дизельный генератор, от которого тянулись провода к светильникам и небольшому, но функциональному холодильнику. Бакуго стоял посреди этого пространства, медленно поворачиваясь на месте. Его острый, все оценивающий взгляд скользил по стеллажам, по генератору, по оружию. На его лице застыло редкое, непривычное выражение — не ярость и не насмешка, а нечто, граничащее с уважением. — Неплохо, — наконец изрек он, и в его голосе прозвучало почти одобрение. — Устроился, блять, с комфортом. Прямо дачный домик. Жаль, шашлык пожарить нельзя. Киришима не ответил. Он сидел на полу, прислонившись к холодной бетонной стене, и просто пытался вдохнуть поглубже, чтобы прогнать темные пятна, плясавшие перед глазами. Достигнув цели, его тело отключило все резервы. Бакуго подошел к стеллажам, его пальцы с привычной быстротой листали пачки с едой, проверяя сроки, щелкая крышками канистр с водой. — Еда... вода... медикаменты... — он бросил взгляд на аптечку. — Серьезный набор. — Его взгляд упал на оружие. — Патроны... калибр подходит. — Он обернулся к Киришиме. — Основательно. Не думал, что ты, Алмаз, такой прагматичный параноик. — Готовился... — Киришима выдохнул, — ...к тому, что однажды... своя же стая загнет тебя в угол. — Ну, этот угол оказался довольно fucking уютным, — мрачно пошутил Бакуго. Он сгреб с полки аптечку и, схватив бутылку воды, направился обратно к Киришиме. — Ладно, привал окончен. Двигай свою кормушку на койку, калека. Он наклонился, подхватил Киришиму под мышки и с силой, но без резкости, поднял его. Тот, пошатываясь, сделал несколько шагов и рухнул на раскладушку. Металл жалобно заскрипел. Попытка повернуться вызвала новый шквал боли в бедре, и он тихо застонал. Бакуго, присев на корточки, принялся стаскивать с него промокшие, грязные ботинки. Движения его были эффективными, лишенными всякой церемонности, но и без привычного грубого напора. — Я... сам, — попытался возразить Киришима, но его голос звучал слабо и бессмысленно. — Заткнись, — отрезал Бакуго, отшвырнув ботинки в сторону. — Ты сегодня отыграл свою роль страдающего героя. Теперь моя очередь. Сиди смирно. Он вскрыл аптечку, достал хирургические ножницы. Аккуратно, с неожиданным терпением, он разрезал ткань штанов, пропитанную кровью, грязью и потом. Старая повязка, наложенная Миной, присохла к ране, превратившись в жесткий, бурый комок. — Не дергайся, — коротко предупредил Бакуго, и прежде чем Киришима успел морально подготовиться, он быстрым, решительным движением сорвал старую повязку. Боль была мгновенной и ослепительной. Белая, горячая вспышка, выжигающая сознание. Киришима резко вскрикнул, его тело непроизвольно выгнулось, пальцы впились в брезент раскладушки с такой силой, что вот-вот порвут его. — Твою мать... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, глаза застилали слезы. — Всё, самое страшное позади, — пробормотал Бакуго, и его голос, обычно такой резкий, на секунду стал ниже, почти успокаивающим. — Теперь помолчи и потерпи. Он взял бутылку с водой и антисептик. Киришима зажмурился, ожидая новой агонии, но прикосновения оказались на удивление точными и быстрыми. Бакуго промывал рану, смывая запекшуюся кровь и грязь, его движения были выверенными, почти хирургическими. Он работал молча, сосредоточенно, и в этой концентрации была какая-то странная, гипнотизирующая сила. — Швы... вроде целы, — констатировал он, пристально вглядываясь в воспаленное, отечное мясо раны. — Но края красные. Начинается нагноение. — Он нашел в аптечке шприц, наполненный прозрачной жидкостью. — Антибиотик. Широкого спектра. — Без лишних слов он вогнал иглу в неповрежденную мышцу чуть выше раны. Боль была острой, но короткой, ничто по сравнению с предыдущей. Затем он наложил новую, чистую повязку, туго забинтовал ее. Закончив, он отодвинулся, убирая использованные материалы. — Готово. Теперь можешь подыхать в более комфортных условиях. Но Киришима не собирался подыхать. И не собирался засыпать. Адреналин от боли и само пребывание в безопасном месте наконец-то позволили мозгу начать обрабатывать все, что произошло. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как острая боль постепенно сменяется глубокой, ноющей ломотой. Он слышал, как Бакуго обходит убежище, проверяя блокировку входа, уровень топлива в генераторе, пересчитывая припасы. Эти звуки — тяжелые, уверенные шаги, металлический лязг, ровный гул мотора — были музыкой выживания. — Спасибо, — снова сказал Киришима, но на этот раз его голос прозвучал громче и четче. Бакуго, стоявший у стеллажа с оружием, обернулся. Он смотрел на Киришиму несколько секунд, его лицо было скрыто в тени, но напряжение в его позе было видимым. — Хватит уже это слово повторять, — он ответил, но беззлобно. Он подошел и сел на вторую раскладушку напротив, с грохотом поставив ноги на пол. — Ты обязан мне своей жалкой жизнью. Запомни это. — Помню, — Киришима повернул голову, чтобы смотреть на него. — Но это не только за сегодня. За... за то, что не бросил тогда, на складе. Бакуго хмыкнул, отводя взгляд. Он уставился на свои руки, сжатые в кулаки. — Не обольщайся, Алмаз. Я не из тех идиотов, что бросают полезный актив. Ты — мой щит. Мое прикрытие. Пока ты нужен, я буду тащить твою уставшую тушу хоть через ад. — И только поэтому? — тихо спросил Киришима. Он не знал, зачем задал этот вопрос. Может, от усталости. Может, от той странной близости, что возникла между ними в подземном мраке. Бакуго резко поднял на него взгляд. Его глаза, алые и острые, сверкнули в тусклом свете. — А что, есть еще какие-то причины? — его голос снова зазвенел сталью. — Мы не друзья, Киришима. Мы не братья по оружию. Мы — два преданных ублюдка, которых согнала в одну клетку общая беда. Не ищи тут ничего больше. — Я не ищу, — ответил Киришима, не отводя взгляда. — Я просто констатирую. Ты мог бы найти себе другой щит. Мог бы пойти одним. Это было бы логичнее. Быстрее. Но ты этого не сделал. Наступила тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь гулом генератора. Бакуго смотрел на него, и по его лицу пробегали тени — раздражение, усталость, и что-то еще, что Киришима не мог определить. — Потому что ты... предсказуем, — наконец выдохнул Бакуго, словно это слово было для него ругательством. — Ты не предашь. Не сбежишь. Не воткнешь нож в спину при первом удобном случае. В этом мире грязных сделок и вечного страха... — он резко махнул рукой, — ...такая чертовская предсказуемость стоит дороже любого умения стрелять. Это... надежность. И я, блять, ненавижу это признавать. Он встал, отвернулся, делая вид, что его снова заинтересовал стеллаж с консервами. Его спина, прямая и напряженная, была красноречивее любых слов. Он только что признался в большем, чем собирался. Киришима не стал давить. Он понял. В этом признании было все. Не доверие, не дружба. Но уважение. Признание ценности друг друга как инструментов выживания, да, но и как личностей. Их кредо, их суть — его "ненадежная надежность" и яростная, разрушительная сила Бакуго — в этом безумном мире оказались двумя сторонами одной медали. Он медленно сел на раскладушке, игнорируя протестующую боль в бедре. Теперь сон ушел. Его сменила ясность, холодная и острая. — Ладно, — сказал Киришима, и его голос снова обрел твердость. — Хватит отдыхать. Мы в безопасности. Теперь нам нужен план. Настоящий. Бакуго обернулся. В его взгляде читалось облегчение от смены темы, но также и проблеск интереса. — Наконец-то заговорил разумно. И что же предлагает мой предсказуемый щит? Киришима посмотрел на него. Два изгоя. Два осколка разбитых кланов в заброшенной комнате под землей. — Предлагаю начать войну, — тихо, но четко сказал он. — Нашу войну. Не за кланы, а против них. И начать с того, чтобы выяснить, кто именно отдал приказ нас убить. Тишина в убежище после его слов сгустилась, стала плотной и тягучей, словно мед. Слова «начать войну» повисли в пыльном воздухе, звеня незримым вызовом всему, что осталось за стенами этой бетонной коробки. Киришима видел, как замер Бакуго у стеллажа — его спина, широкая и напряженная, выдавала, что он не просто разглядывал банки с тушенкой, а переваривал услышанное, прокручивая в своей всегда кипящей голове. Тот медленно, почти нехотя, повернулся. Его лицо, обычно искаженное гримасой ярости или холодного презрения, сейчас было просто усталым. Глубоко, по-человечески усталым. Темные круги под глазами казались еще глубже в тусклом свете одинокой лампы, а в уголках губ залегли резкие складки. — Войну, — повторил Бакуго без всякого выражения, просто констатируя факт, будто читал прогноз погоды. Его голос был хриплым от недосыпа и напряжения. — С двумя обломками, одним стволом, пачкой консервов и хромым алмазом. Грандиозные, блять, планы. Прямо эпичное зрелище. Киришима попытался приподняться на локте, чтобы посмотреть на него прямо, и рана в бедре тут же ответила ослепительной, белой вспышкой боли, от которой потемнело в глазах. Он резко выдохнул, зажмурившись, чувствуя, как пальцы сами собой впиваются в грубый брезент раскладушки. — А, чёрт... — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Бакуго фыркнул — звук, уже ставший за последние сутки почти привычным. — Не геройствуй, идиот. Твой великий стратегический ум сейчас просто сломается от болевого шока, и все твои гениальные планы вытекут вместе с кровью. Он отошёл от стеллажа и, к немалому удивлению Киришимы, не сел на свою койку, а пристроился на полу, прислонившись спиной к холодному бетону прямо рядом с его раскладушкой. Он вытянул свои длинные ноги в потрепанных ботинках, уставившись куда-то в пустоту перед собой, в танец пылинок в луче света. — Ладно, — он сказал наконец, выдыхая струю воздуха. — Давай, выкладывай уже свой бредовый план, пока я не передумал тебя слушать. Но только, блять, без пафосных речей и высокопарных shit. Говори четко и по делу. Киришима перевел дух, стараясь сосредоточиться и отодвинуть на второй план назойливую пульсацию в ноге. Боль стала его постоянным спутником, фоном, к которому приходилось привыкать. — Мы не можем бить в лоб, — начал он, глядя на потолок. — Это чистое самоубийство, и ты это прекрасно знаешь. Но и просто бегать, прятаться по щелям... Рано или поздно они нас найдут. У них слишком много ресурсов. — Блестящее наблюдение, Шерлок, — язвительно бросил Бакуго, не глядя на него. — Заткнись и слушай, — неожиданно для себя самого огрызнулся Киришима, и тут же внутренне удивился собственной резкости. Но что было еще более удивительно — Бакуго не взорвался в ответ привычным градом ругательств. Он лишь медленно приподнял бровь, словно заинтересовавшись этой неожиданной вспышкой. — Сила «Дракона» и «Феникса»... она не в пулях и не в мускулах. Она в информации. В связях. В деньгах, которые текут по нужным карманам. Мы должны бить по ним именно там, где они чувствуют себя в полной безопасности. В их вотчине. Он помолчал, собираясь с мыслями. Ровный, монотонный гул генератора заполнял паузу, напоминая о том, что их временное пристанище живет своей собственной, механической жизнью. — У меня есть кое-что, — тихо продолжил Киришима. — Не здесь. В другом месте, надежном. Небольшая заначка. Деньги, фальшивые документы, чистые телефоны. И... кое-какая информация. Та, что я по крупицам собирал все эти годы... на всякий случай. Про запас. О связях Айзавы с городской администрацией. О финансовых потоках «Феникса», о их схемах отмывания. Бакуго медленно, словно хищник, повернул голову, и в его глазах, алых и всегда горящих, вспыхнул знакомый острый интерес. Огонь. Но не слепой ярости, а холодного, цепкого азарта. Охотника, учуявшего след. — Документы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная оценка. — Ничего себе, булыжник. Оказывается, ты не только мускулы качал. И где же этот клад зарыт? — Скажу, когда будем готовы идти. И когда я смогу нормально ходить, — Киришима мотнул головой в сторону своей перебинтованной ноги, ощущая под повязкой тупой жар. — До тех пор мы здесь. В относительной безопасности. Бакуго что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, явно недовольный, но спорить не стал. Он снова уставился в стену, его длинные пальцы начали нервно постукивать по колену, выбивая какую-то хаотичную дробь. — Ладно. Допустим, — он произнес, наконец. — Но сидеть тут, сложа руки и жрать эту блевотную тушенку, я не собираюсь. Завтра, как только рассветет, нужно провести разведку. Проверить периметр, убедиться, что мы не оставили за собой хвост. И найти... найти нормальную, блять, еду. Свежую. Эти консервы меня уже реально тошнят. Киришима кивнул, понимающе. Он и сам уже до смерти мечтал о чем-то простом и свежем — о куске настоящего хлеба, о яблоке, о чашке горячего кофе. — Есть выход на поверхность недалеко от доков. Через старую вентиляционную шахту. Она выходит в подвал заброшенного склада. Оттуда хороший обзор на подходы. — Тогда план на завтра простой, как три копейки: я иду на разведку, ты — отдыхаешь, не дергаешься и не подходишь к своей ноге без моего fucking разрешения, — заявил Бакуго, поднимаясь на ноги с легким стоном. Он потянулся, и его кости отчетливо хрустнули. — А сейчас — сон. Спорить бесполезно, так что даже не начинай. Он потянулся к выключателю, и основная лампа погасла, погрузив комнату в почти полную тьму. Остался гореть лишь маленький аварийный фонарик в углу, отбрасывавший на стены длинные, пляшущие тени. Комната стала похожа на пещеру. Киришима слышал, как Бакуго снимает ботинки, с глухим стуком ставя их на пол, как тяжело взваливается на свою раскладушку, которая жалобно и пронзительно заскрипела под его весом. Тишина снова стала полной, нарушаемая только их несинхронным дыханием и ровным, убаюкивающим гулом генератора. Киришима лежал на спине и смотрел в темноту, где под потолком угадывались очертания массивных балок. Боль в ноге постепенно утихла, превратившись в тупой, ноющий фон, к которому можно было привыкнуть. Мысли путались, набегали друг на друга: лицо Айзавы, холодное и непроницаемое; грохот выстрелов на складе; твердые, решительные пальцы Бакуго, с неожиданной аккуратностью накладывающие повязку на его рану... Он не помнил, когда именно уснул. Сон накрыл его тяжелой, беспросветной волной. Следующее, что он почувствовал — это знакомая тупая боль в бедре и тонкий луч серого, слабого утреннего света, пробивавшийся через вентиляционную решетку где-то под самым потолком. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Генератор по-прежнему ровно гудел. Но были слышны и другие звуки — приглушенный скрежет металла, короткое шуршание, тихие, четкие щелчки. Киришима осторожно, чтобы не спугнуть это утреннее спокойствие, приподнялся на локте. Рана отозвалась немым протестом, но уже не той ослепляющей агонией, что была вчера. Антибиотик, похоже, делал свое дело. Он огляделся. Бакуго, уже полностью одетый и обутый, сидел за столом и... чистил пистолет. Его движения были отточенными, автоматическими, почти медитативными. На столе рядом, на разложенной тряпке, лежали разобранные и, судя по блеску, уже тщательно почищенные и смазанные магазины. Он работал молча, с сосредоточенным видом, и в этой простой, мужской утренней рутине было что-то невероятно обыденное и оттого успокаивающее. — Доброе утро, хромающий, — бросил он, не отрывая взгляда от затвора. — Как нога? — Лучше, — честно ответил Киришима, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Действительно, значительно лучше. — Рад за тебя. Значит, не помрешь. Пока что, — Бакуго ловким движением собрал пистолет, щелкнул затвором, проверяя работу, и отложил оружие в сторону. — Я сейчас ухожу. На пару часов. Сиди тут, как мышь под веником, не высовывайся и не открывай дверь, даже если тебе почудится, что я стучу. — Он замолчал на секунду, и его взгляд, скользнув по Киришиме, стал тяжелым и непроницаемым. — Если я не вернусь через три часа... значит, меня либо взяли, либо прижали, либо убили. И тогда тебе лучше собрать свои жалкие пожитки и сменить локацию. Очень быстро. Киришима почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Я пойду с тобой. Вдвоем безопаснее. — В своем теперешнем состоянии ты мне только помешаешь, ясно? — резко парировал Бакуго, вставая и натягивая темную, немаркую куртку. — Твоя задача на сегодня — беречь эту берлогу и свое проколотое бедро. Всё. Остальное — моя головная боль. Он подошел к скрытому входу, наклонился и несколько минут просто стоял, прислушиваясь к тому, что творится снаружи. Потом обернулся, его рука уже лежала на механизме. — И не вздумай подыхать, пока меня нет, Алмаз, — его голос прозвучал низко и почти беззлобно. — Мне еще нужен мой ебаный щит. Договорились? И прежде чем Киришима успел что-либо ответить, каменная плита бесшумно сдвинулась, пропустив наружу его силуэт, и так же бесшумно, с едва слышным шепотом, закрылась. Тишина в убежище снова стала абсолютной, но на этот раз она была иной — гулкой, давящей, полной тревожных предчувствий. Киришима остался один. С больной ногой, с невеселыми мыслями и с комом тревоги, который медленно, но верно сжимался где-то под сердцем. Он посмотрел на свои часы, валявшиеся на полу рядом с койкой. Ровно семь утра. Три часа. Самые долгие три часа в его жизни.                                     ….       После ухода Бакуго наступила звенящая тишина. Раньше монотонный гул генератора успокаивал, а теперь он стал надоедливым, подчёркивая, насколько пусто в убежище. Киришима остался один на один с ноющей болью в ноге, мрачными мыслями и ощущением беспомощности, которое он так ненавидел. Всю жизнь он был надёжным, как стена, тем, на кого можно положиться, а сейчас превратился в обузу. Тяжёлую ношу, которую Бакуго приходится тащить на себе. Превозмогая боль, он заставил себя подняться с раскладушки, опираясь на металлический стеллаж. В бедре ощущалась терпимая боль, но каждое движение напоминало о его уязвимости. Просто сидеть и ждать он не мог – это сводило с ума. Первым делом он занялся инвентаризацией. Сосредоточенно, полка за полкой, он пересчитал все банки с тушёнкой, пачки галет и бутылки с водой. Это была простая, почти медитативная работа, которая позволяла хоть ненадолго отвлечься от мрачных мыслей. Затем он принялся за оружие. С закрытыми глазами разобрал и собрал свой пистолет. Память мышц сработала безукоризненно, и это немного успокоило его. Но как только он закончил с рутиной, тревога накатила с новой силой. Он подошёл к столу, где Бакуго обычно чистил своё оружие. На столе валялась смятая пачка сигарет и зажигалка. Киришима никогда не курил – ему был неприятен даже запах табака. Но сейчас он машинально взял зажигалку в руки. Пластик был ещё тёплым, будто сохранившим тепло ладоней Бакуго. Он сжал её в кулаке, ощущая призрачное присутствие напарника рядом. Чтобы хоть чем-то себя занять, он решил ещё раз внимательно осмотреть убежище. За стеллажом с медикаментами он заметил то, чего раньше не видел – небольшую, тщательно замаскированную нишу в стене. Внутри лежали старая, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте и маленькая металлическая коробка. Сердце забилось быстрее. Он отнёс находки к столу и уселся, сгорая от любопытства. Открыв тетрадь, он узнал свой старый дневник, который вёл в первые годы работы на Дракона. На страницах были не только сухие отчёты, но и его сомнения, размышления, наброски схем и имена. Имена, которые сейчас приобрели зловещий оттенок. Он наткнулся на страницу, где несколько лет назад записал свои подозрения касательно одного из денежных потоков Айзавы. Тогда он отмахнулся от них, сочтя это паранойей. Теперь же они казались первой ниточкой к разгадке всей этой паутины. Он отложил тетрадь и открыл металлическую коробку. Внутри лежала старая фотография. На ней – молодой Айзава и он сам, семнадцатилетний парень, только что принятый в клан. Они стоят на тренировочной площадке, и на лице Айзавы не привычная холодная маска, а что-то вроде... гордости. А он, Киришима, смотрит на своего босса с обожанием и безграничной верой. Волна острой боли пронзила грудь, но причиной была не рана, а это воспоминание. Он с силой бросил фотографию на стол, словно обжёг пальцы. Предательство оказалось больнее любой физической раны. Внезапно его внимание привлёк тихий, но настойчивый звук. Он доносился не снаружи, а из вентиляционной шахты. Скрежет, царапанье. Киришима замер, прислушиваясь. Сердце бешено колотилось. Это не были шаги. Скорее... будто какое-то животное скребётся внутри или кто-то осторожно проверяет решётку. Бесшумно поднявшись, он взял со стола пистолет и прижался к стене рядом с вентиляционным отверстием. Боль в ноге отошла не второй план, вытесненная адреналином. Дыхание стало ровным и бесшумным. Он превратился в охотника, каким и был когда-то. Звук повторлился. Ближе. Киришима крепче сжал рукоятку пистолета, приготовившись к худшему. Мысль о том, что убежище могли обнаружить в отсутствие Бакуго, заставляла кровь стынуть в жилах. И вот из темноты вентиляционной шахты на пол бесшумно выпрыгнул... кот. Тощий, грязный, с облезлой шерстью и наглющими умными глазами. Он сел, вылизнул лапу и посмотрел на Киришиму с видом полновластного хозяина. Киришима выдохнул с таким облегчением, что у него подкосились ноги. Он прислонился к стене и невольно рассмеялся – это была смесь нервного с над нелепостью ситуации смеха. Кот. Просто бродячий кот, который нашёл себе тёплое местечко. Опустив пистолет, он, прихрамывая, подошёл к стеллажу с едой. Открыл банку с мясными консервами, положил немного в крышку и поставил её на пол. Кот сначала настороженно обнюхал угощение, а потом начал жадно есть. Наблюдая за ним, Киришима почувствовал странное умиротворение. Этот наглый бродяга был живым доказательством того, что жизнь, даже самая жалкая, цепляется за любую возможность выжить. Как и они с Бакуго. Он вернулся к столу, к своему дневнику и фотографии. Теперь он рассматривал их уже без той острой боли, что чувствовал раньше. Внутри крепла решимость. Он начал делать пометки, выстраивая в голове первые, пока ещё робкие планы будущей войны. Он анализировал имена из дневника, вспоминал старые связи, которые, возможно, ещё не были оборваны. Время пролетело незаметно. Тихий скрежет у входа отвлёк его от мыслей. Каменная плита сдвинулась, и в проёме появилась знакомая фигура. Бакуго стоял на пороге. Лицо у него было серьёзным, усталым, но не встревоженным. В одной руке он держал автомат, а в другой – потрёпанный пластиковый пакет. Он быстрым взглядом оценил обстановку: Киришима за столом с разложенными бумагами и пистолетом под рукой... и кот, доедающий консервы в углу. Бакуго медленно вошёл, задвинул плиту и поставил автомат у стены. Он посмотрел на кота, на Киришиму, и в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. — Я отлучился всего на три часа, а ты тут, блин, зоопарк разводишь? — голос у него был хриплым, но беззлобным. Киришима почувствовал, как с его плеч свалился тяжёлый груз. Он кивнул на пакет. — Что принёс? Бакуго швырнул пакет на стол. Тот с глухим стуком приземлился рядом с тетрадью. Из него выглядывала свежая буханка чёрного хлеба, несколько яблок и... небольшая упаковка с обезболивающими таблетками. — Завтрак для инвалидов, — буркнул Бакуго, снимая куртку. — Ещё новости. Не самые хорошие. На улицах участились патрули. Дракона и Феникса. Всех ищут. Но друг на друга пока не нападают. Кажется, у них какое-то перемирие. Временное. Он сел на свою койку и тяжело вздохнул. похоже, твоя война началась без нас, Алмаз. И против нас. Киришима посмотрел на свежий хлеб, на яблоки, на упаковку с таблетками. Поднял взгляд на усталое лицо Бакуго. И впервые за долгое время он почувствовал не отчаяние, а кое-что другое. Твёрдую, холодную решимость. — Значит, пришло время действовать, — тихо сказал он. — У меня тоже есть кое-что. Слова Бакуго повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, словно свинцовые гири. Перемирие. Самый страшный из возможных сценариев, кошмар, который они до конца не осознавали. Два враждующих клана, пусть и ненадолго, сложили оружие ради общей цели — их поимки. Они из проблемных активов, мешающих друг другу, превратились в общую угрозу, которую нужно было устранить. Две огромные, безжалостные машины, скрежеща шестернями, начали синхронизировать свои усилия, чтобы раздавить двух муравьев. Киришима молча наблюдал, как Бакуго снимает с себя разгрузку, движения его были отточенными, привычными, но сквозь обычную резкую эффективность теперь пробивалась глубокая, костная усталость. Он не просто вышел на разведку. Он прошел по улицам, кишащим патрулями, где каждый второй глаз мог быть вражеским, каждый теневой проход — засадой. И он вернулся. Не с пустыми руками, а с едой, лекарствами и этим безрадостным приговором. — Держи, — Бакуго бросил ему упаковку с обезболивающими через всю комнату. Киришима поймал ее на лету, пальцы автоматически сжали пластиковый блистер. — Говорят, не наркотические, так что не обосрешься от счастья. Но должно помочь. Чтобы ты, наконец, перестал хромать, как подстреленный заяц, и начал хоть как-то напоминать мой щит. — Спасибо, — Киришима отломил кусок от буханки хлеба. Он был черствым, пах дешевой мукой и долгим лежанием на полке, но этот аромат показался ему самым восхитительным и сложным за последние несколько дней. Он откусил, и простой, грубый вкус вызвал почти детское, щемящее ощущение нормальности, которого им так не хватало. Он протянул второй кусок Бакуго. Тот сначала посмотрел на него с подозрением, будто в хлебе был яд, потом молча взял и, отломив половину, сунул в рот. Они ели, стоя друг напротив друга, и в этом простом акте — жевании черствого хлеба — было что-то первобытное и объединяющее. — Рассказывай, — потребовал Киришима, запивая хлеб глотком теплой воды. — В деталях. Что видел? Бакуго тяжело вздохнул, сгреб с пола бутылку с водой и сделал несколько длинных глотков, запрокинув голову. — Движухи дохуя, — выдохнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — На перекрестке у рынка — два джипа «Дракона», человек по шесть-семь в каждом. Стоят, курят, косят глазами. Прошел два квартала — натыкаюсь на группу «Феникса». Трое. Молодняк, нервный. Но не скулят, не бухают. Настороже. И самое интересное... — он сделал паузу, его взгляд стал острым, — ...они друг на друга не бросаются. Ни вызова, ни оскала. «Драконы» смотрят на «Фениксов», «Фениксы» на «Драконов». И все. Как псы на привязи, которым хозяин запретил драться. Чувствуется... команда. Сверху. Киришима медленно кивнул, в голове выстраивая карту. Две стаи, которые еще вчера рвали друг другу глотки, сегодня соблюдают шаткое перемирие. Ради них. Это было одновременно и лестно, и смертельно опасно. — Значит, Айзава и Всемогущий нашли общий язык, — тихо произнес он. — Договорились разделить шкуру неубитого медведя. Сначала устранят общую угрозу — нас, а потом снова кинутся друг на друга. — Умно, блять, — с горькой усмешкой бросил Бакуго. — На два фронта воевать — идиотизм. А объединиться, чтобы завалить двух зайцев... прагматично. Мерзко, но прагматично. Я бы, на их месте, поступил так же. В его голосе сквозь презрение пробивалось странное, неохотное уважение к эффективности этого решения. Киришима понял его. В мире, где выживает сильнейший и хитрейший, такой шаг был логичен. Это не делало его менее отвратительным. — Нас не просто ищут, — продолжил Бакуго, его взгляд упал на разложенные на столе бумаги Киришимы. — Нас охотятся. Я слышал, как один из молодняка «Феникса» говорил по рации. Фраза «любая информация будет оплачена». Они кинули клич по всем информаторам, бродягам, владельцам притонов. Наши фотографии, должно быть, уже у каждого, кто готов продать соседа за пачку сигарет. Киришима почувствовал, как по спине пробежал холодок. Их убежище было надежным, но не невидимым. Рано или поздно, какой-нибудь голодный бродяга, которого они, возможно, даже не заметили, мог навести на их след патруль. — Надолго ли это перемирие? — спросил он. — Хрен его знает, — Бакуго пожал плечами. — Но долго оно не продлится. Слишком много крови между ними. Слишком много амбиций у Алла Майта. Это временный союз от бессилия. Они не могут позволить нам бегать на свободе, мы — живое доказательство их слабости. Предательства изнутри. Он подошел к столу и ткнул пальцем в старую фотографию Айзавы. — Твой бывший папочка не может допустить, чтобы ты, его главный солдат, ходил и болтал лишнего. А мой... — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнула знакомая ярость, — ...мой «наставник» не потерпит, чтобы я, его лучшее оружие, было направлено против него. Мы — позор для них. И позор нужно стереть. Быстро и тихо. Тишина снова воцарилась в убежище, но на этот раз она была другой — насыщенной, напряженной, наполненной невысказанными мыслями и общим пониманием безвыходности их положения. Они сидели на пороховой бочке, и фитиль уже был подожжен. Киришима посмотрел на свою тетрадь, на выписанные имена, на старые заметки. Теперь это были не просто воспоминания. Это было оружие. — Значит, мы должны ударить первыми, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твердо. — Пока они ищут нас по помойкам, мы должны ударить по ним туда, где они не ждут. В сердце их системы. Бакуго внимательно посмотрел на него, оценивая. Обычно он был тем, кто рвался в бой, кто предпочитал действие любым планам. Но сейчас и он понимал — лобовая атака равносильна самоубийству. — И как ты предлагаешь это сделать, стратег? — в его голосе не было насмешки, лишь холодный интерес. — Информация, — Киришима отодвинул от себя тарелку и положил на стол ладони. — У нас есть то, чего у них нет. У нас есть правда. И знание изнутри. Мы знаем их слабые места. Айзава... он педантичен. Все схемы, все финансовые потоки у него задокументированы. У него должен быть сейф. В его кабинете. Там... там могут быть документы, которые поставят крест не только на нем, но и на половине городской администрации. Бакуго медленно кивнул, его ум уже работал, просчитывая варианты. — Взять штурмом штаб-квартиру «Дракона»? Самоубийственно. Там охрана похлеще, чем у мэра. — Не штурмом, — покачал головой Киришима. — Я знаю другой путь. Старые служебные тоннели. Систему вентиляции. Не все входы и выходы широко известны. Я... я изучал их когда-то. Из любопытства. На случай, если придется незаметно проникнуть или покинуть здание. На лице Бакуго появилась тень уважения. Тишина после слов Киришимы стала особенной. Густая, тягучая, но теперь наполненная не страхом, а напряженным, почти осязаемым ожиданием. Он видел, как изменился взгляд Бакуго. Это был уже не взгляд уставшего зверя в клетке, а взгляд того же зверя, учуявшего слабину в прутьях. Увидевшего щель, в которую можно просунуть коготь и начать ломать. Бакуго медленно выпрямился, отложив в сторону недоеденный хлеб. Казалось, даже усталость на мгновение отступила, смытая холодной волной азарта. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка постукивали по поверхности, выбивая нервную дробь. — Тоннели? — переспросил он, растягивая слово. Его голос был низким, без привычной хрипотцы. — Вентиляция? Ты хочешь сказать, что все эти годы у «Дракона» под носом была дыра в броне? И ты о ней знал? — Не дыра, — поправил его Киришима, чувствуя, как в его собственную грудь начинает пробиваться странное, забытое чувство — азарт. Не слепой, а холодный и расчетливый. — А... черный ход. Запасной выход на случай чрезвычайной ситуации. Я изучал старые архитектурные планы, когда мы занимали это здание. Из любопытства. А потом... потом, уже после того, как Айзава начал меня посвящать во все более серьезные дела, я решил проверить их. На всякий случай. Он умолк, глядя на свои руки. Эта его привычка — подстраховываться, искать запасные пути — всегда казалась ему проявлением слабости, недостаточной верности. Теперь же она могла стать их единственным спасением. — На всякий случай, — повторил Бакуго, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения. Не к нему лично, а к этой чертовой предусмотрительности. — И что же, этот «черный ход» ведет прямиком в его кабинет? К сейфу? — Не прямиком, — покачал головой Киришима. — Это было бы слишком просто. Нет. Он выходит в старую котельную на два этажа ниже. Оттуда — техническая лестница, которая упирается в замурованную дверь рядом с архивом. Дверь за шкафом. Ее не видно. Бакуго встал и начал медленно прохаживаться по небольшому пространству убежища. Его шаги были бесшумными, плавными. Он думал. Процесс был почти видимым — он прокручивал маршрут в голове, представлял планировку, искал слабые места. — Охрана? — бросил он через плечо. — В котельной — нет. Ее не используют. На технической лестнице — возможно, патруль, но редкий. Это глухая зона. Основные силы сосредоточены на главных входах, на этаже с кабинетами руководства. — Камеры? — В котельной — маловероятно. На лестнице... возможно, одна внизу. Старая модель. Но ее можно обойти по вентиляционной шахте, которая идет параллельно. Она тесная, — Киришима поморщился, представляя себе это, — но пролезть можно. Бакуго остановился и повернулся к нему. Его лицо было серьезным. — А сейф? Ты уверен, что там есть что-то стоящее? Не какие-нибудь личные письма или фотографии его кота? Уголки губ Киришимы дрогнули в подобии улыбки. — Айзава не тот человек, кто хранит что-то просто так. Он прагматик до мозга костей. В том сейфе... там должны быть документы, которые он не может доверить даже собственным серверам. Договоры с чиновниками, расписки, номера счетов... Все то, что связывает его с миром за пределами улиц. Его ахиллесова пята. Они смотрели друг на друга через тускло освещенную комнату. Генератор гудел, напоминая о своем существовании. За стенами был город, который превратился в гигантскую ловушку. Но теперь у них был не просто план побега. У них был план нападения. — Ладно, — резко сказал Бакуго, словно приняв окончательное решение. — Допустим, мы проникаем. Допустим, мы находим эти бумаги. Что дальше? Мы не можем просто отнести их в полицию. Ее купили еще до нашего рождения. — Не в полицию, — согласился Киришима. — Есть... другие люди. Те, кому эта информация будет интересна. Конкуренты. Журналисты. Те, кто стоит над этим дерьмом. Или те, кто хочет в нем покопаться. Он имел в виду «Аналитика», Изуку. Но говорить это вслух сейчас было рано. Сначала нужно было добыть доказательства. — Риск огромный, — констатировал Бакуго, скрестив руки на груди. Он смотрел на Киришиму пристально. — Один неверный шаг, один звук — и мы в ловушке. В самом сердце логова. Нас разорвут на куски. — Я знаю, — тихо ответил Киришима. — Но сидеть здесь и ждать, пока они нас найдут... это медленное самоубийство. Я выбираю бой. Даже если шансы призрачные. На лице Бакуго появилась знакомая, оскаленная ухмылка. Та самая, что предвещала бурю. — Призрачные шансы — это мои любимые, — прошипел он. — Ладно, Алмаз. Похоже, твой чертовый щит пригодится не только для того, чтобы прикрывать мою спину. Еще и головой думать умеешь. Составь карту. В деталях. Каждый поворот, каждую решетку, каждую возможную засаду. Он подошел к столу и сел напротив, его поза говорила о полной готовности к работе. Все его внимание было теперь сосредоточено на этом безумном плане. Киришима почувствовал странное тепло в груди. Это не было ни дружбой, ни доверием в привычном смысле. Это было признание. Признание его ценности не только как солдата, но и как стратега. Союз, рожденный в подземелье, начинал обрастать плотью и кровью. Они были двумя половинками одного целого: его непоколебимая стойкость и яростная, разрушительная сила Бакуго. Он взял карандаш и чистый лист бумаги. — Хорошо, — сказал он, и его голос звучал твердо. — Слушай внимательно. Мы начинаем с вентиляционной шахты в северо-восточном углу здания... В убежище воцарилась другая тишина. Раньше она давила, полная страха перед тем, что ждёт, и неуверенности. Сейчас же воздух был пронизан гулом напряжения, почти ощутимым, словно вибрировал от мыслей, от концентрации внимания, от рождающегося плана. Двое мужчин, ссутулившись, сидели за простым столом, внимательно разглядывая набросанную от руки карту. Её сделали химическим карандашом на обратной стороне старого упаковочного листа. Свет тусклой аварийной лампы отбрасывал длинные, неровные тени, превращая их в подобие древних военачальников, которые чертят стратегию битвы где-то под землей. Киришима водил пальцем по линиям, уточняя детали. Обычно его движения уверенные и чёткие, сейчас слегка подрагивали от волнения. Он пытался вспомнить каждую мелочь, каждый укромный уголок штаб-квартиры Дракона. Это было похоже на раскопки в собственном мозге – он поднимал на поверхность знания, которые когда-то казались лишними, но теперь стали жизненно важными. Бакуго сидел напротив, неестественно неподвижный. Его буйный нрав словно испарился, уступив место холодной, почти механической сосредоточенности. Его алые глаза, обычно сверкающие злостью, сейчас были похожи на лазерные указки – прожигали бумагу, впитывая каждую линию, каждую пометку, обозначавшую потенциальную опасность. – Здесь, – Киришима ткнул пальцем в точку на карте, обозначая вход, – вентиляционная шахта. Снаружи она замаскирована под часть вроде декора на фундаменте. Её никто не проверял уже много лет. – Размеры? – тон Бакуго был ровным, без каких-либо эмоций. – Примерно шестьдесят на сорок. Придётся ползти. – Пролезем. Дальше. Киришима мысленно вёл его по лабиринту. Он рассказывал о поворотах узких коридоров, объяснял, где слой пыли может выдать их присутствие, где металл может зазвенеть под коленями. Он говорил о старой котельной, где пахнет остывшим металлом и сыростью, о забытой лестнице, ступени которой скрипят определённым образом, о замурованной двери за огромным дубовым шкафом в архиве. – Шкаф на колёсах? – уточнил Бакуго. – Нет. Просто огромный. Его не отодвинуть, не создав шума. – Тогда придётся взорвать. Тихо. У меня есть кое-что… подходящее. Киришима на секунду оторвал взгляд от карты и посмотрел на своего товарища. Ещё вчера они хотели прикончить друг друга. Сейчас они планируют проникновение в самое сердце логова одного из них. Судьба связала их в смертельной схватке, а теперь, похоже, переплетает их жизни в неразрывный клубок. Он видел, как свет лампы падает на острые черты лица Бакуго, подчеркивая усталость возле глаз, но и его несгибаемое упорство. Казалось, этот парень был рождён для таких ситуаций – для безумных планов и отчаянных поступков. Когда они обсудили всё до мельчайших деталей, Бакуго откинулся на спинку стула. Звук показался оглушительным в тишине. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проявилась вся его накопившаяся усталость. – Ладно, – сказал он, и в его голосе снова появилась привычная хрипотца, только сейчас в ней звучала не злость, а какое-то мрачное удовлетворение. – План есть. Риск – как всегда, запредельный. Перспективы – хуже некуда. Отлично. Киришима молчал. Он смотрел на бумаги, разложенные перед ними, – результат их совместной работы. Этот план был чем-то большим, чем просто список действий. Это был вызов. Прямое объявление войны обеим могущественным организациям. – Мы можем… подождать, – осторожно предложил он. – Ты ведь прав, ноге всё ещё нужно время. Может, поищем другой выход? – Другой выход? – Бакуго усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. Это был оскал загнанного волка, который готов к последнему, смертельному прыжку. – Ждать, пока они сами вычислят, где мы? Или выйти и сдаться, надеясь, что Айзава будет милостив? Нет, уж. Я не жду и не прошу. Я атакую первым. Всегда. Даже если для этого нужно пробраться в логово ко льву и вырвать у него зубы. Он резко встал, его тень огромной зловещей фигурой поползла по стене. Он подошёл к стеллажу с оружием и начал методично перебирать его содержимое. Каждое движение было отточенным и точным. – Этого хлама недостаточно, – заключил он, отбросив в сторону старый автомат. – Нам нужно тихое оружие. Пистолеты с глушителями. Транквилизаторы, может быть. И связь. Защищённая. Если кто-то из нас попадётся… – он повернулся, его взгляд был тяжёлым и острым, – …другой уходит. Без колебаний. Ясно? Киришима понял. Это не жестокость. Просто суровая, беспощадная логика выживания. От мысли, что он оставит Бакуго на растерзание врагам, его затошнило, но он кивнул. Они не могли позволить себе потерять их обоих. – У меня есть… знакомый, – сказал Киришима после недолгого молчания. – Он может всё достать. Но он очень осторожный. И берёт за это немало. – Свяжись с ним, – резко ответил Бакуго. – Скажи, что заказ от «Феникса». От меня лично. Он проверит, поймёт, что я в розыске, и поймёт, что дело не в деньгах, а в огромном риске. Деньги… деньги я найду. В голове Киришимы начинал складываться план. Безумная идея становилась реальностью. Они действительно собирались это сделать. Не просто убежать и выжить, а нанести удар. Удар по всей системе, которая их создала, а теперь решила от них избавиться. Глупая, ноющая боль в бедре теперь казалась не проклятием, а чем-то вроде напоминания. Напоминанием о том, что он жив. Что они оба живы. И их уцелевшая жизнь стоит ровно столько, сколько они готовы за неё бороться. Он поднял взгляд и встретился глазами с Бакуго. В этот момент между ними проскочила искра – не дружбы и не доверия в привычном понимании. Это было нечто другое. Признание силы равного. Признание того, что они – два осколка, которые, столкнувшись, не разлетятся вдребезги, а образуют новое, острое оружие. – Значит… война? – тихо произнёс Киришима, и в его голосе не было вопроса. Это было утверждение. Принятие своей новой судьбы. Бакуго обернулся к нему. Его лицо, освещённое тусклым светом снизу, казалось высеченным из камня. Но в его глазах, этих вечно горящих угольках, теперь пылал ровный, неугасимый огонь решимости. – Значит, война, Алмаз, – его голос прозвучал приглушённо и бескомпромиссно, словно приговор. – Но в этот раз это наша война. И вести её будем по нашим правилам. Он сделал шаг вперёд и протянул руку. Не для рукопожатия – этот жест был бы слишком наигранным и чужим для них. Он просто сжал руку в кулак и выставил её вперёд. Древний жест воинов, идущих на верную смерть. Знак солидарности тех, кому нечего терять. Киришима смотрел на этот кулак – на сбитые костяшки, на тонкие светлые шрамы, покрывающие тёмную кожу. Затем он медленно поднял свою руку и тоже сжал её в кулак. Он не стукнул им о кулак Бакуго – это было бы по-детски. Он просто прикоснулся своим кулаком к его кулаку. Тихий, почти неслышный стук. Но в мёртвой тишине подвала он прозвучал громче любой клятвы. Это был не союз друзей. Это был пакт солдат. Пакт изгоев. Пакт тех, кто решил, что лучше сгореть в огне своей войны, чем тихо сгнить в тени чужой. Когда их кулаки разъединились, оба знали – пути назад нет. Они начали свою войну. И они будут драться до конца.