Одно слово, шесть букв

***

— Проходите, пожалуйста, — Марина шире распахивает дверь и немного нервно улыбается начальнице, — можно не разуваться. Зименская хоть и смотрит на нее настороженно, но пока не задает вопросов и спокойно проходит в гостиную, останавливаясь у уже накрытого стола. — Думала, ты пошутила насчет обеда, — она оглядывает тарелки и оборачивается к Нарочинской, приподнимая бровь, — вот уж не думала, что ты готовишь, Марин. — Скажем так, пришлось, — Нарочинская оглядывается на дверь, ведущую в спальню и вытирает о брюки внезапно вспотевшие ладони. Глупость какая, ведет себя будто девчонка на экзамене на первом курсе, — Вера Георгиевна, Вы садитесь, пожалуйста. — Ты меня уже пугаешь, — Зименская медленно отодвигает стул, но пока не спешит садиться. — Что такого серьезного, о чем ты хочешь поговорить? Увольняться собралась? — Нет, — Марина поспешно мотает головой, — конечно нет. Но тема для разговора и правда серьезная. Мне неудобно, что я выдернула Вас в обеденный перерыв, так что это, так сказать, компенсация. — Ладно, — Зименская опускается, наконец, на стул, — давай без всех этих прелюдий, говори уже прямо. — Это касается папы. — Марина глубоко вздыхает, стараясь успокоиться, но, судя по дрожи в голосе, ей это не очень хорошо удается. — Во-первых, он уже давно не в США… — в горле пересыхает и вместо «во-вторых» повисает неловкая тишина. К счастью, ненадолго. — Ничего не понимаю, — Зименская мотает головой, — У него же там целая кафедра была. Что такого должно было произойти, чтобы Владимир Сергеевич от этого отказался? И где он вообще сейчас? Марина тянется за стаканом с водой и делает из него большой глоток прежде, чем продолжить. — За стенкой. — Нарочинской, кажется, удается, наконец, совладать со своими эмоциями и она спешит перейти к сути, — у него рассеянный склероз. Диагноз поставили около года назад. Сколько на самом деле наблюдаются симптомы — неизвестно. Отец, конечно, все скрывал, боялся, что отстранят от работы. В итоге дотянул до того, что уже сам не смог работать. Зименская застывает с чуть приоткрытым ртом и Марина продолжает, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее: — А я ведь подозревала, что что-то не так. Он прилетал на похороны матери, а я списала все странности в поведении на джетлаг. Дура, — Марина грустно усмехается и только после того, как чувствует ладонь на своем плече понимает, что даже не заметила, как Зименская встала из-за стола. — Ты вовсе не дура, — Вера Георгиевна вздыхает и слегка похлопывает Нарочинскую по плечу, — тяжелее всего принимать решения, когда дело касается близких. А зная твоего отца… ну что бы ты могла сделать? Если он, находясь в штатах, обследование не прошел, пока не стало слишком поздно, что ты думаешь, он тут бы по своим коллегам и ученикам побежал? Марина нехотя кивает спустя несколько секунд, признавая правоту начальницы. Да отец сбежал бы первым же рейсом, только заикнись она про обследование. — Я не хотела никому рассказывать, но боюсь, что больше скрывать невозможно. Одно дело не рассказывать, но совсем другое… — Марина запинается и слегка поворачивается, чтобы посмотреть Зименской в лицо, — скажем так, последнее чего бы мне хотелось — это врать Вам, Вера Георгиевна. — Значит…? Марина кивает, прекрасно понимая невысказанный вопрос: — Да. Вы же сами знаете, лечение симптоматическое, улучшений нет, только ухудшения. Зименская последний раз сжимает ее плечо прежде, чем отстраниться. — Могу я его увидеть? — Да, конечно. Только он спит сейчас, всю ночь бродил, что-то искал, сиделка бедная глаз не сомкнула. Правда, даже если бы не спал, вряд ли Вам бы удалось с ним пообщаться, так что… — Марина поднимается и указывает рукой в сторону спальни, — Пойдемте.

***

— Вы что тут делаете? — Чечетку танцую, — ворчит Брагин, отрываясь от подушки и глядя на незваную посетительницу. — Мне переодеться нужно. — Переодевайтесь, в чем проблема? Брагин задерживает дыхание, когда она резко стягивает с себя рубашку и закидывает ее в шкафчик. Олег удивленно скользит заинтересованным взглядом по ее телу. Не то чтобы он сомневался, что она красивая. Дело скорее в том, что впервые женщина, раздеваясь перед ним, сверлит его настолько злобным взглядом. — Может отвернетесь, ну так, ради приличия? — она стягивает брюки и глаза Брагина скользят ниже к ее обнаженным ногам… Резкий звук врывается в его барабанные перепонки и Олег почти подпрыгивает на кровати. Изображение перед глазами куда-то уплывает, а вместо ординаторской его взору предстают знакомые стены собственной квартиры. Требуется еще несколько секунд, чтобы опознать в резком звуке свой разрывающийся на тумбочке телефон. — Да, — рявкает он в трубку, даже не глядя на номер. — Привет, разбудила? — Что? — Олег зажмуривается, пытаясь отогнать от себя остатки сна. — Разбудила? — Нет, все в порядке. — Ну да, я так и поняла по голосу, — в трубке раздается мягкий смешок. — Извини, — Олег отмахивается, резко поднимаясь на ноги, — я даже рад, что ты меня разбудила, сон плохой. Не плохой. Отвратительный. — Да это ты извини, Михалыч, че-то я вообще не подумала, что ты после ночной. — Нинок, давай может к делу ближе и я дальше спать пойду? — Я чего звоню-то, партзадание у меня, собираю всех на проводы Куликова. В семь начало, придешь? — Ну а куда ж я денусь. Приду, конечно. Тем более я и так в ночь сегодня. — Что, опять? — Ага, снова. Все, исполнила свое партзадание, комсомолка? Давай, до встречи. Брагин кладет трубку и натягивает свитер прежде, чем распахнуть окно и закурить. Приснится же такое.

***

— Что же ты раньше мне ничего не сказала, Марина? — голос Зименской звучит укоризненно и Нарочинская и правда чувствует себя виноватой. В конце концов, стоило рассказать все когда она только собиралась выходить в Склиф. — Честно? Не знаю, — блондинка пожимает плечами и забирает протянутую тарелку, ставя ее в раковину, — просто не хотелось, чтобы кто-то знал. — Потому что тогда это все окончательно стало бы реальным. — Зименская своим утверждением попадает точно в цель и они обе это понимают. — Знаешь, я когда разводилась… Казалось, что пока об этом знаем только мы двое, ничего не происходит, все как будто не по-настоящему. Было так просто делать вид, что все в порядке без всех этих сочувствующих лиц и взглядов. Конечно, ту ситуацию с твоей сравнивать невозможно, но… — Спасибо, — Марина перебивает и благодарно улыбается, — за поддержку. — Может тебе нужно что-то? — продолжает начальница. — Нет, что Вы, — Марина отрицательно мотает головой, — ничего не нужно. Сиделку я вторую уже нашла, будут поочередно в ночь выходить, чтобы отец круглосуточно был под присмотром. — Недешевое удовольствие. Может финансовая помощь какая-то нужна? — Все в порядке, правда. Я рассказала не потому что мне что-то нужно, просто хотелось, чтобы если что-то… — Марина вздыхает, — чтобы между нами не было этой недосказанности. Зименская не выглядит убежденной, но все же не настаивает. — Вечером оставайся дома. Куликова как раз сегодня вышла после своих отгулов, так что найдет кого-то тебе на замену. И вообще, все твои дежурства ночные я отменяю. — Это ведь не просто дежурства… — Даже слушать ничего не хочу, — она отрезает, направляясь к выходу из квартиры, — я тебе их назначила, я же и отменяю. — На меня и так в отделении косо смотрят. Снова слухи пойдут, не хочу я всего этого, — Марина морщится. — Что ты с ней будешь делать, — ворчит Зименская, — тогда прямо сейчас ложись спать и сделай мне одолжение — выключи будильник и приезжай на работу только после того, как сама проснешься. — Но… — Не спорь. Не хватало мне еще хирурга, который с ног валится от усталости. Куликову я предупрежу. — Спасибо, — сдается Марина. — Вот ведь упрямая. Ты так сейчас похожа на свою мать, просто поразительно. — Зименская тянется к вешалке за своим пальто, но замирает, уже занеся руку и поворачивается к Нарочинской, — если тебе что-то вдруг потребуется, что угодно, ты ведь знаешь, что можешь ко мне обратиться? — Да, знаю, Вера Георгиевна. И я очень это ценю. — Даже если это никак не будет связано с отцом. И за обед спасибо, но повторять такое мы, надеюсь, не будем. Марина кивает и ее ухмылка зеркально отражается на лице Зименской. — Вера Георгиевна… — Да-да, я никому не скажу, можешь не переживать.