Одно слово, шесть букв

***

— Ну как ты, Мариночка?  — Нормально, — Марина пожимает плечами, усаживаясь за стол. — Папа твой как? Леночка говорила, приезжал недавно?  Нарочинская бросает настороженный взгляд в сторону Лены, суетливо разливающей чай, прежде, чем ответить: — Папа тоже нормально. — В Америку обратно вернулся, да?  — Да. О, сейчас у Марины есть все основания считать себя ужасным человеком, потому что единственное, чего она нестерпимо хочет - это чтобы произошло хоть какое-нибудь ЧП и ее срочно вызвали на работу. Но телефон предательски молчит. Хорошо, что ничего плохого не происходит, но плохо, что она застряла на этом безумном чаепитии, словно мышь-Соня.  — Все-таки как хорошо, Мариночка, что ты там не осталась, — женщина понижает голос, что на кухне площадью не больше восьми квадратных метров просто абсурд, — Леночке так помогаешь, в Склиф вот ее пристроила, если бы не ты… Нарочинская не упускает из внимания то, как Лена вздрагивает от слов матери и резко перебивает: — Она сама получила эту должность, я никуда ее не пристраивала.  — Конечно-конечно, — женщина охотно кивает, делая вид, что верит ее словам. — Ну а вообще в Склифе-то как? — в глазах Михалевой-старшей появляется какой-то нездоровый лихорадочный блеск, — Леночка мне совсем ничего не рассказывает, хоть у тебя все выведаю. Кавалеры достойные есть?  — Мама!  — А что мама? — женщина поджимает губы, — да и что такого я спросила? Вам обоим давно пора замуж.  «Обеим», — орет внутренний голос Марины и она поспешно делает глоток чая, чтобы этот крик не превратился во внешний. — Есть парочка, — сдается Лена и заговорщически смотрит на Марину, очевидно, ожидая поддержки, которую ей никто не собирается предоставлять. Нарочинская только сейчас задумывается над тем, что так и не поняла почему Лена вообще пошла вслед за ней в Склиф. Сидела бы сейчас спокойно, пила чай со старшей сестрой Тонечкой, обсуждали бы мужиков, кто с кем спит и кто с кем живет. Марина никогда не испытывала никакого интереса к такого рода темам для бесед. Что она вообще тут делает? Бе-зу-ми-е. Телефон издает спасительную трель. Массовое отравление. Нарочинская еле сдерживает счастливую улыбку. О, она ужасный, ужасный человек.  — Вот же работа, — ворчит Михалева-старшая, — а что теперь пирог, куда его?  — А давай я с собой возьму, мам, так, нужно как-то упаковать… — Лен, я в машине подожду, прогреть ее надо, — бросает Нарочинская через плечо.  «Серьезно, прогреть? В плюс десять?» — ругается она себе под нос, вылетая из подъезда и вдыхая влажный осенний воздух, — «что, безумие уже передается воздушно-капельным? Не могла что-то получше придумать?».  Марина никак не комментирует гигантский контейнер с пирогом в руках Михалевой, просто открывает багажник и делает себе заметку на будущее: никогда больше, ни при каких условиях не приходить в гости к Лене. 

***

— Марин, ну ведь он виноват! Может взять хотя бы, ну не знаю, компенсацию что ли? — Да какую компенсацию, Лен? Где он деньги возьмет? Приезжий, без постоянной работы, у него машина, похоже, вообще единственный источник заработка, да и тот… — Марина взмахивает рукой, —  теперь в ремонт неизвестно на сколько.  — Вот ты слишком добрая! Эти гости столицы совсем обнаглели… — Ты так уверена в своей родословной? — резко обрывает Нарочинская. — А? — Б. Твои предки когда-то наверняка тоже были гостями столицы.  Михалева захлопывает рот, не произнеся ни слова, и Марина испытывает какое-то странное удовлетворение. Она уже давно возненавидела этот московский снобизм. Наверное не последнюю роль сыграла ее неудачная эмиграция, да и жизнь в Питере тоже внесла свою лепту. Марина прекрасно знает что такое быть чужой, когда даже коренной обитатель спального района, который еще десять лет назад был деревней, считает своим долгом вставить в любой разговор что-нибудь о своей элитарной принадлежности к культурной столице и подчеркнуть, что она москвичка и «ей не понять». — Ой, Марина Владимировна, как хорошо, что Вы приехали, — выскакивает откуда-то из-за угла Дубровская, — зашиваемся с этим отравлением. Там девочка в смотровой уже минут двадцать ждет.  — Я пока не могу, у меня пациент срочно в осмотре нуждается, — Марина указывает на ряд стульев, на одном из которых сгорбившись сидит мужчина средних лет с посеревшим лицом. — Это откуда? — глаза Нины удивленно расширяются, — Скорая привезла?  — Я привезла, — Марина отбрасывает от себя непишущую ручку и протягивает руку за новой, — только что попал в ДТП, сильный удар головой, пусть девочку кто-то другой возьмет.  — Там мамаша сумасшедшая, требует, чтобы врач была обязательно женщиной. Лен, — регистратор, наконец, обращает внимание на медсестру, — Полина рвет и мечет, у нее кто-то на смену сегодня не вышел, так что совсем аврал.  — Поняла. Бегу.  — Ладно, — раздраженно бросает Марина, — Нина, давайте его пока в смотровую, я девочку быстро осмотрю и им займусь. Халат есть запасной? Переодеваться некогда.  — Может его Костя посмотрит? Кость! — Дубровская машет рукой, призывая коллегу подойти. — Посмотришь мужчину быстренько? — Не вопрос, как раз есть минут пятнадцать, пока снимки жду. Сопроводительный где?  Нина протягивает халат и Марина быстро его надевает, отбрасывая свое пальто на стойку. — Дело в том, что это я его привезла, так что нет никакого сопроводительного. — Жалобы-то у него на что? —  Врезался в меня сзади, сильно приложился головой. — Ясно. Фиксируем как самообращение?  — Никак не фиксируем. Полиса у него нет, какой-то другой страховки тоже.  — Марина Владимировна, вообще-то мы тут так не работаем, — встревает Нина, но Нарочинская ее игнорирует, продолжая смотреть только на Лазарева.   — Я бы сама все сделала, но… — Идите, — кивает Костя, — я займусь.

***

Брагин не соврет, если скажет, что чувствует себя будто выжатый лимон. Его вчерашний рабочий день закончился глубокой ночью, спасибо очередному клоповнику, который называет себя рестораном. И вот, чуть утро осветило пушки, он, прямо как француз, тут как тут. Шерше ля фам.  Скудные познания французского на этом заканчиваются и он мрачно смотрит на стойку. «Какого…» — начинает Олег, но закончить, к счастью, не успевает.  — Доброе утро, — бурчит он, — ты где шляешься?  — Проспала, — бурчит Нина в ответ, — прекрати, Михалыч, я на две минуты всего опоздала. Вик, спасибо, что задержалась, — кивает она сменщице и снова поворачивается к Брагину, — Ты чего, не в настроении?  — Да, — Олег отмахивается, перехватывая у Дубровской журнал, — тоже спать хочу.  — Здрасьте, — зевающий Лазарев лениво облокачивается на стойку рядом. Он сегодня выглядит еще лучше, чем в предыдущие дни, но Брагин чувствует себя слишком уставшим, чтобы подкалывать Костю по поводу явно наладившейся личной жизни. Поэтому просто молча кивает в знак приветствия и передает коллеге журнал.  — Константин Германович!   «Во сколько она вообще приезжает на работу?» — лениво размышляет Брагин про себя, наблюдая как Зименская с упорством ледокола пробирается прямо к ним через утреннее столпотворение в приемном.  — Скажите, почему Вы до сих пор не оформили карту на своего пациента?  — Какого пациента?  «Жалкая попытка, Константин», — снова думает Брагин про себя.  — Который прямо сейчас лежит в третьей палате, — Зименская скрещивает руки на груди. — Соизволите объяснить? — А я объясню. Лазарев явно мнется и Брагин с недоумением смотрит на Нину, но та лишь пожимает плечами.  — Ну, я жду.  — Вера Георгиевна… — Лазарев устало вздыхает, — в общем, это Марина Владимировна его привезла. — Я разве спрашивала кто его привез? — Нууу… — Лазарев явно сбит с толку, — сотрясение у него, я на всякий случай оставил на сутки под наблюдением.  — Константин, Вы сейчас идиотом притворяетесь крайне неумело. Я в последний раз спрашиваю - почему Вы не оформили пациента?  — Потому что у него нет страховки, — выпаливает Лазарев, — Вера Георгиевна, ну не на улицу же мне его выгонять было… — Ясно. Где Нарочинская, Нин? — Она с двенадцати сегодня. — Как приедет, сразу ко мне. — Зименская раздраженно выплевывает, — Господи, Брагина нам одного мало было… — А я-то опять причем? — Но кажется, все, и, в первую очередь, Зименская, игнорируют его вопрос.  — Пациента оформить все равно нужно, это ясно, Константин? Со страховками и всем остальным потом разберемся.  — Понял, — Лазарев охотно кивает и после того, как убеждается, что Зименская его больше не видит, стирает несуществующий пот со лба, — уф, кажется, пронесло.  — Ничего себе, Константин, — присвистывает Брагин, — так ты теперь у нас паж Снежной Королевы? — Кого? — Какой ты у нас сегодня удивительно непонятливый. Нарочинской.  — А. Да ну тебя, Олег Михалыч, просто помог коллеге.  — Чего хоть там произошло-то? — Да ты представляешь, в нее этот узбек вчера вмазался, она привезла его сюда, даже ДТП не стала оформлять, — Костя понижает голос, — я уже начинаю думать, что она блаженная какая-то. Интересно чего Зима с этим делать будет. Не уволит же? — Не переживай, — хмыкает Брагин, — такие, как Нарочинская, непотопляемы. Погрозит пальчиком и все. — А! — Костя довольно улыбается, — она же теперь моя должница. Так что можно начинать кофемашину выбирать. — Лазарев хлопает его по плечу и Брагин удивленно моргает, переводя взгляд с Лазарева на Нину.

***

— У Вас скука - это врожденное, или приобретенное?  Она лишь хмыкает и делает глоток из бумажного стаканчика.  — Молчите, значит… — Брагин прислоняется спиной к стене, располагаясь рядом, — слушайте, просто интересно, Вы вообще способны веселиться?  — Как Вы? — Нарочинская ухмыляется и Брагин на секунду застывает, не понимая что на это отвечать. Она пользуется его замешательством, тихо произнося, — веселый человек с грустными глазами выглядит нелепо. — Я бы не сказал, что у вас глаза грустные. Обычные такие глаза, — бормочет он, совершенно теряя нить разговора.  — А я не про себя.  — Слышал, Вы в аварию вчера попали, — меняет он тему, пытаясь восстановить утраченный контроль над беседой. — Ничего такого. Просто машину на пару дней в ремонт пришлось сдать.  — Подвезти?  Она выглядит удивленной, но еще больше удивлен он сам своему внезапному предложению. Это просто вырвалось само собой и, кажется, Нарочинская прекрасно это считала. — Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь. — Олег Михалыч, ну же, идемте танцевать! — улыбка Салама слишком широкая для человека не употребившего ни грамма алкоголя и Брагин уже готовится съязвить по этому поводу, но не успевает, — Марина Владимировна, а Вы что не танцуете? — Вы знаете, я очень хочу, но, не могу, к сожалению. Очень срочно нужно проверить пациента, — максимально серьезно произносит Нарочинская, — Поздравляю еще раз, — она салютует стаканчиком в сторону младшего коллеги, — А Вы, Олег Михайлович, и правда, идите, веселитесь. Марина проскальзывает мимо него к выходу из ординаторской и Олег задумчиво смотрит ей вслед. Танцевать ему почему-то больше не хочется.  — Брагин! — кто-то легко ударяет его по плечу и Олег стискивает зубы, когда поворачивается. Ему приходится напомнить себе и своим чешущимся кулакам, что Куликов буквально очень больной человек, — дело одно есть. Пойдем покурим? — Какой-то разговорный вечер прямо, — ворчит Брагин, — ну пойдем, коли не шутишь.  Они выходят на крыльцо и Куликов останавливается и отрывисто произносит: — Я в Германию улетаю через две недели. Заявление на увольнение подал сегодня.  — А я причем? — огрызается Олег. — Брагин, если я не вернусь… — Ты дурак что ли? — от шока Брагин застывает с поднесенной зажигалкой, забывая прикурить, — чего говоришь такое? Но Куликов игнорирует его слова, выпаливая: — … не бросай их, у Ларисы в Москве никого, Никита школу скоро заканчивает, поступать в мед нужно будет, а у него еще подростковый бунт не закончился. Она одна с ним не справится.  — Ну что они тебе, недвижимость? — Брагин ворчит, наконец, прикуривая и делая длинную затяжку, — Ты еще завещание напиши. — Олег… — Куликов смотрит ему прямо в глаза и Брагин только сейчас осознает, насколько сильно тот боится, — я по-человечески тебя прошу, знаю, что я последний человек, кому ты хочешь помогать, но… — Ты эту дурь из башки выброси, — резко обрывает его Брагин, но тут же сбавляет тон, — никто и никогда тебя им не заменит. Так что лечись, Серег, и возвращайся. А остальное - проехали. — Что, даже на дуэль меня не вызовешь? Вот так вот просто проехали? — Я тебе Пушкин что ли, на дуэлях драться?  — Ну я-то точно не Дантэс. — И не дантист. К сожалению. Так бы я с тебя хоть выкуп зубами взял. Видел цены у них? Совсем озверели. — Юморист из тебя все-таки хреновый, Брагин, прав Шейнман, — усмехается Куликов. — Ты давай не перегибай, — беззлобно ворчит Олег, чувствуя, что вся его пассивная агрессия куда-то испарилась. — О, ты смотри, — Сергей указывает на темно-синий мерседес, из которого выходит мужчина в дорогом костюме, держа гигантский букет из роз наперевес, — у нас чего, звезда какая-то лежит, а я не в курсе? — Мариша! — мужчина быстрым шагом направляется прямо к ним, размахивая букетом и Брагин давится дымом, когда замечает на крыльце появившуюся, как черт из табакерки, Нарочинскую. Куликов заботливо похлопывает его по спине и Олег хрипит ему: «спасибо», наблюдая как губы женщины беззвучно складываются в что-то, очень похожее на «твою мать». — Вот, решил забрать тебя поужинать. — Прости, я не могу сегодня. — Как? — мужчина растерянно улыбается. — Вот так, — Марина неловко улыбается и Брагин в ужасе от того, что ему кажется это очаровательным. Женщина тем временем указывает в сторону подъехавшего такси, — прости, водитель уже ждет. Я позвоню. — она целует мужчину в щеку и быстрым шагом направляется к машине. — Марин! Хоть цветы возьми! Но женщина даже не оборачивается. Рев мотора раздается через секунду и такси покидает парковку. Брагин задумчиво разглядывает удаляющегося обратно к своему автомобилю незнакомца. — Мда, не повезло мужику, — философски изрекает Олег. — Может ей не повезло? Смотри какой веник. А мерс? — в том же тоне произносит Куликов.  — Разве ж в этом дело? — Брагин качает головой. — Вот ты, Куликов, счастливый человек, ни веника, ни мерса, зато прекрасная женщина рядом. Не просри все в этот раз.  Куликов морщится от его слов, но согласно кивает. Этим вечером Брагин, пожалуй, впервые отчетливо осознает, что даже если опухоль в голове Куликова рассосется волшебным образом сама собой, ни в какое светлое будущее, взявшись за руки, он, Олег Брагин и Лариса Куликова не пойдут. Потому что это не его будущее. Может и права была Нинка и он, наконец, взрослеет.