погрешность

26 июня.

Стэнли — государственная шавка, готовая раззявить забастую пасть по команде «фас», не дожидаясь окончания фразы. Стенли берегут для особо важных случаев. Один из показателей контроля ситуации верхушки — пока он снует с доктором Уингфилдом птицей наседкой — Америка может спать спокойно. До поры до времени. — Афган, значит? — Ксено упирается взглядом в кипу бумаг, бесконечно чертит, выводит кривым почерком формулы, сменяя листы бумаги одну за другой. Застывает над текстом, выискивает что-то из старого, сверяясь, старое рвет без секунды промедления и так по кругу, пока не обрастет горой новых бумаг и мусора, вытесняя своими усилиями свободные крупицы и без того ограниченного пространства. Ксено — выверенная постоянность действий, четкий график, строгость расписания. Ксено — необузданная хаотичность мышления, с постоянством ломающий свое постоянство в четком графике и строгости расписания. В голове Шнайдера расписание Хьюстона вызубрено до дыр. Упорядочено и упрощено настолько, что уже непозволительно: с трудом отлипнуть от кровати не без посторонней помощи (Стенли). Выместить гнев (на Стенли). Запихнуть в себя свежеприготовленную (не Стенли) кашу со всем необходимым набором БЖУ. Доехать до работы (на машине Стенли). Выместить недовольство на коллег через обстоятельства, угрожающие жизни других и собственной (задев Стенли). Попыхтеть над бумагами и своими лабораторными штуками часов восемь, забыв о себе и других (изредка гоняя Стенли подальше прогуляться). Пообедать в кафетерии (вместе со Стенли), словно школьная сплетница делится со своим парнем спортсменом (со Стенли, если что) всеми проколами коллег, со всей терминологией и увлеченностью хвастается своими достижениями, совсем чуть-чуть — чужими. Устроить пару непреднамеренных взрывов в лаборатории (приблизительное время маленькой катастрофы еще не установлено. В работе. Примечание: ни коллеги, ни Стенли уже почти не дергаются. Не то, чтобы коллеги были осмысленнее Ксено в этом плане). И так далее, пока Шнайдер не закинет Хьюстона в машину и не увезет домой. — Значит, — Стен лениво опускает голову на скрещенные руки на спинке стула, гася в себе желание затянуться сигаретой. В лаборатории нельзя, в лаборатории стерильно до скрежета, если не брать в расчет, что Шнайдер здесь — сгусток нестерильности, пропитанный порохом, кровью и табаком, черным пятном забившийся в настолько белых стенах лаборатории, что аж слепит. Если не брать в расчет, что Шнайдер по-хорошему своим присутствием ломает здешние устоявшиеся правила, являясь тем самым посторонним на птичьих правах с липовым допуском к кабинетам «особо секретно», над которыми главенствовал Хьюстон. «Стенли Шнайдер — мой телохранитель». Одной фразой отсекая все вопросы подчиненных, Ксено было глубоко плевать, что Стенли мог бы подождать за дверью. Не менее незначителен и тот момент, что покушения на его собственную жизнь не были стабильностью, пусть и имели место быть в нынешней действительности, но не настолько, чтобы сам Ксено Хьюстон Уингфилд держал подле себя не то, что человека, а человека далекого от науки в принципе. Когда руководство уже предприняло попытку охраны ученого в период острой необходимости (третий случай, Штат Балтимор — запланированное покушение группой лиц путем услуг независимого наемного лица) и поставило своего охранника, то уже через пару дней бедолага Джон якобы случайно попал под ядовитые пары исследований др.Ксено и остался без зрения, что означало — профнепригодным, а следовательно, этого уберите — несите нового. Случайности на работе случаются, Ксено не посадят, а намек — более чем понят. Так что когда Уингфилд притащил Стенли и усадил его в кабинете, никто вопросов задавать не решался. Говорят, друг детства и все. Говорят, там, неподалеку от Ксено, скрючившись, в черной военной форме сидит образец, будто списанный с методички армии сс закаленных времен без морального стержня и как-то вопросы задавать неудобно уже. Ксено на те же вопросы Стенли отвечает двумя вариантами: А. С тобой легче думается. (Наедине, без камер и прослушек, исключительно в хорошем настроении под влиянием определенного положения планет. Прим.: основано на предположениях Шнайдера). Б. Не задавай вопросов, если ответ очевиден. (Обыденно.) Так что, если поразмыслить, такой из себя не вписывающийся во всю ученую тусовку и не понимающий их научного языка Стен мог себе позволить закурить в кабинете. Мог, потому что он всегда — исключение из правил. Стену нравилась текучесть его жизни за последние несколько лет: принеси-подай, будь рядом, охраняй доктора Уингфилда, трудись во благо науки, чуть ли не на блюдце с голубой каемочкой подавай свое тело, подобно лабораторной крысе (на добровольной основе. увы, этику никакой гений не способен отменить, как бы Ксено не выражал свое недовольство), пока сверху не начнут дергать за поводок, призывая на службу родине. — Давно тебя не отправляли на горячие точки, — Уингфилд проводит языком по сухим губам, застывая на несколько секунд, прежде чем начать что-то активно зачеркивать. — Когда вернешься? — Если без внезапных переменных, то через месяц. В худшем случае через полгода. Не более. — У тебя не бывает худших случаев, — резко отрезает Ксено, кидая серьезный взгляд на партнера, прежде чем вернуться к работе. Стенли усмехается, оставляя Ксено без ответа. Будь здесь сторонний наблюдатель, он бы решил, что обоим все равно, кто и куда отправляется убивать важных политических шишек с возможностью внезапно слечь вместе с мальчишками, которым роль серьезнее, чем быть пушечным мясом, не доверили. Стенли понял бы, что Хьюстон нервничает на грани злости, даже если бы тот не сжимал ручку и не писал еще кривее, чем обычно. Сам факт, что его почерк сдвинулся из "неразборчивого" в "откровенные каракули", был красноречивее любых слов. Ксено — возможная смертельная опасность мирового масштаба, которую Шнайдер вызубрил наизусть. Поводок натягивается. — Я жду тебя через месяц.

***

28 июля.

Июльское солнце печет беспощадно, словно стремясь расплавить под собой все, что имеет возможность плавиться. Под таким штабелями падают изнуренные от службы молодые солдаты, под таким изголодавшие сохнут, словно изюм, под таким раны гноятся активнее. Умереть от инфекции, занесенной какой-нибудь мясной мухой в жаровне на 34,4 градуса — не достижение, а обыденность. — Небольшие погрешности стали результатом задержки, — фильтр сигареты прилип к губам, дым режет иссушенное горло так, что неприятно, но Стенли научен выживать и в жаровне, и в стуже. Умеет терпеть чуть дольше, чем все. — Соскучился, док? Господь сегодня улыбается, как может: криво, изорванными губами, но улыбается, раз у Стенли ловит здесь связь. Едва ли для адекватного диалога, но хоть как-то — уже роскошь. В наушнике речь Ксено шипит и прерывается, но Стен, получивший докторскую на тему "доктор Уингфилд" и без этого способен разобрать шипение, вздохи, пару ругательств и капитуляционное «соскучился». Через пару таких редких телефонных разговоров Ксено перестал скрывать нервозность в голосе, обеспокоенность тем, что Шнайдер не «как обычно». Как обычно — это когда он возвращается раньше установленного срока, словно брал отпуск на пару недель. — И я, — под оптическим прицелом щека преет активнее. Пот каплями стекает по лицу, мешаясь с грязью. — Ты один сейчас? Ответом служат помехи, которые Стен идентифицирует, как «да». Не лучшее время для эротических разговоров с учетом огромной вероятности прослушки. Опустим прогремевший взрыв в нескольких километрах от юга. Стенли Шнайдер — щит из плоти и крови, сросшийся с оружием в единый организм, собственными силами выдравший себе местечко повыше, с «подойдет мишенью в первых рядах» до «ценной военной единицы», заслуженно имеющий не последнюю роль на шахматной доске военачальства. Первое, что должна уметь такая фигура, как Стенли: опускать и отпускать. Оставить тоску среди гражданских, затолкнуть подальше собственное мнение и видение картины, закрыть глаза на ползающие ошметки — то, что осталось на человека — даже если хочется пристрелить, чтоб не мучился, не тащил кишки за собой по грубой земле. Закрыть глаза на несчастных, если отдан приказ, закрыть глаза на возраст и пол, смотреть на цель, не отводить взгляд. Шнайдер — златошерстная выдрессированная боевая псина, не открывающая пасти без приказа, с приказом — прокусывающая артерии насквозь. И если грязные разговоры с Ксено происходят под палящим солнцем полуразрушенного здания Логара с сопровождением в виде трупного запаха неубранных тел своих и чужих, пока четвертый час держишь на прицеле нужную цель до головокружения от жажды, то Стенли с профессионализмом выполняет свою главную задачу: поддерживать связь с Ксено… И, конечно же, устранить цель. То, что он совмещает две задачи, нарушая абсолютно всю дисциплину и правила военного режима одной из — просто небольшие технические детали, на которых, как считает сам Шнайдер, не нужно заострять внимание. — Ты рассчитываешь на лакомство с учетом двух дней задержки после прямого указания вернуться через месяц? frecher hund, — Ксено выдыхает, охотно поддерживая небольшую шалость. Металлические когти проходятся по кромке штанов, задевают пряжку ремня. Стенли хрипло смеется, не смотря на поднявшийся жар в районе паха. Жаль, не пошевелиться. Телефон скользит по измокшей щеке, он зажимает плечом чуть покрепче и наконец — мобильник липнет к лицу. — Клянусь Вам в верности, фюрер. Я готов отработать свою оплошность, — наконец, нужная макушка показывается в прицеле объектива. — Ты думаешь, у меня есть столько времени ждать тебя? — желчи Ксено хватило бы затопить Афган и захлебнуться самому. Шнайдер чувствует кислый привкус на корне языка, пульсацию в нижней части тела и совершенно не обращает внимания на черный силуэт, упавший на колени перед целью. Женщина. — У тебя никогда нет времени. Но ты же ждешь. — Паршивец. Выстрел.

***

Ксено Хьюстон Уингфилд всю свою жизнь был самостоятельной единицей: достигаторство с самого детства, крепкий стержень и непреклонность характера вкупе с жестокостью и изуродованной моралью — взрывной коктейль для создания педанта с тоталитарными наклонностями. Люди делятся на категории, каждая категория на степень важности, степень важности определяется исключительно самим Уингфилдом, варьируется от «дополнительные руки» до «расходный материал в лучшем мире др. Ксенли». Была бы воля Уингфилда, он бы существовал вне социализации большую часть времени, отправляя за чем-то нужным кого-то приближенного, кто с точностью выполнил бы все указания и феерично не обделался бы на каком-то из пунктов списка необходимого (Стенли, например). Ксено хотел бы заявить, что он справится сам. И возможно, так и есть, если бы материалы появлялись из воздуха, если бы не нужны были связи и положение в обществе — да, звучит антинаучно, посему Хьюстон не вздыхает по фентези, со скрипом в зубах принимая реальность и людей, суетящимся вокруг себя, словно пчелы в улье. Есть люди, находящиеся чуть выше других — полезные связи, с которыми он огрызается чуть меньше, капает, разбавленным фомальностями, а не концентрированным ядом и добавляет «буду признателен». Половые связи в этот список не входят. Половые связи — низшая категория в его ступеньчатом мире, то, что не может и не должно занимать голову человека, если он хочет двигаться дальше. Гении не скулят брошенным зверьем по запаху человека, гении не маются ночью в постели, не имея возможности уснуть без незначительной привычки в виде разгоряченного тела рядом и гении не отказываются от завтрака, потому что от нервов ком встрял в горле и не дает вдохнуть воздух полной грудью. Ему, Ксено, не пристало рыться в материалах о ходе войны, не в его стиле школьником прятаться по углам с офицером, чтобы выяснить где конкретный человек и это совсем жалко звонить несколько раз в неделю, чтобы получить «абонент недоступен». Одним словом: не элегантно. Даже если их связь находится на официальном уровне. Отсутствие ощущения собственной устойчивости становится проблемой и терзаниями не только самого Ксено, но и всех вокруг. Если хватило смелости подумать, что он вздыхает печально женой солдата, то не думайте. Уингфилд меньше ест = больше раздражается, меньше спит = жестче руководит, изъедает свой собственный мозг тревогой = бьет по черепной коробке несчастных шквалом унижений с красивыми оборотами и нелестными вставками. Четыре взрыва за день — новый рекорд, поставленный за неделю. Третий сбежавший стажер пополняет спорящим карман зелеными, но спорящие сами на пике, бледные, как привидения, едва слышно передвигаются по рабочему месту, научившись на автомате дышать чуть потише, а думать — беззвучно. Проходит два месяца с последнего телефонного разговора и в общей сложности ровно семь месяцев с того момента, как они виделись в крайний раз. На формирование привычки человеку нужен примерно 21 день, семь месяцев — двести тринадцать дней. Двести тринадцать дней — это достаточный срок, чтобы свыкнуться, перестать ждать и сосредоточиться на своей жизни дальше. Шестьдесят один день — более чем, чтобы успокоиться, заделать зияющую пробоину и закрыть вкладку с личным делом Шнайдера. Ксено так и делает. Закрывает вкладку и прекращает читать военные новости, приправленные пристрастной оценкой врага, дешевым патриотизмом для фанатов-вояк и обещаниями светлого завтра. Ага. К черту. У Стенли был месяц. Ксено открывает почту, создает новое письмо, адресованное командиру Зекту, одному из заведующих операцией в Афгане. «Если вы мне не найдете Стенли-ебучего-Шнайдера в течении сорока дней, я клянусь, что к этому моменту будет готов весьма элегантный способ перевернуть ваш полигон для взаимного отстрела мозжичков. Давайте будем уважать друг друга, чтобы ни одна из сторон не потерпела значительные убытки.» С уважением, …». Не элегантно, импульсивно и непрофессионально, но Ксено впервые за долгое время обретает возможность выдохнуть полной грудью. Стенли — совершенно ценный, элегантный и незаменимый субъект, чтобы отмахнуться от него, как от дешевой шлюхи с бостонских улиц.