погрешность

5 марта.

Первую весну без Стена Ксено встречает в заснеженном Токио. Не ради цветения сакуры или молодого Ишигами, пусть он и был приятным бонусом, в отличии от своего недоразвитого папаши, а по вполне себе рабочим вопросам — международная конференция, сбор ученых на обсуждение искусственного интеллекта. Не то чтобы ИИ был по части др. Уингфилда, но за семь месяцев и 38 дней Ксено несколько подразогнался, справляясь с бессонницей, ведь если не можешь спать — займись делом. Решая собственные актуальные проблемы, он попутно поставил под сомнение статью доктора Саммера — ученого из области кибернетики, вступил в дискуссию, выдвинул свои варианты и тем самым позволил водовороту событий засосать себя с головой и вот он, уже разрывается на три фронта: исследования космической радиации, альтернативная энергетика и… обещанное радиоактивное оружие для павшей в немилость страны. Еще два дня и у Ксено обещано срывает крышу. Засунуть себя в рамки времени и установить сроки срыва клапанов оказалось благоприятным решением для психики Ксено, пусть и не лишившим его побочек в виде отсутствия аппетита и сбитого режима, но тревога явно чуть притупилась. Новостей не было, кроме письма, которое если переводить на человеческий язык и сократить в два раза: «Прости, Хьюстон, проблемки с передачей связи и военная тайна — пришлем тебе весточку останками, если таковые найдутся. Хорошего дня и не делайте глупостей!». Как же. Тот самый доктор Саммер набирается смелости, надувает пухлые щеки, выдыхая под нос «пу-пу-пу» слишком громко для аудитории, в которой стоит полная тишина, потной ладонью безрезультатно утирая и без того мокрый лоб, зачесывая сальные пряди назад. Доктор Саммер — карикатурный гик, списанный с шаблона американского списка жертв школьного буллинга, заикаясь читает свой доклад с листочка на ту же тему, что и послужила причиной злосчастного спора между ним и доктором Уингфилдом неделями ранее. Может, именно поэтому стоит их взглядом столкнуться, как Саммер взвизгивает некоторые буквы подобно свинье под неопытным ударом в трахею. Ксено помнится, его довольно элегантно и абсолютно по-научному послали нахуй в переписке, прежде чем они от агрессивной дискуссии перешли к обсуждению реальных проблем. Ученый усмехается, демонстративно и со звуком постукивая металлическими когтями по столу, впиваясь в Саммера взглядом, словно скальпом препарируя коллегу, отделяя сало от мышц, мышцы — от суставов и так до пораженных избытком висцерального жира органов. — Возвращаемся с того, с чего начали? Доктор Саммер, при всем… Уважении, — Уингфилд выдерживает демонстративную паузу, подпирая ладонью щеку. — …Ваша теория напрочь лишена элегантности и смысла — Вы вновь все сводите к симулякру, а не разуму. Обычно так не поступают. Обычно — это откровенное хамство (чем Ксено и славится), за которое гонят ссанными тряпками и скандируют "по-зор", из-за чего доктор, он же инженер, Саммер краснеет как вареный рак, от нервов сжимая свой несчастный листок до состояния потертой газетки в туалете заправки. — Доктор Уингфилд… — Саммер втягивает воздух, кивая менеджеру, чтобы уже включили презентацию. — …Это все еще из раздела теории, в то время как я готов представить работающую модель и к тому же… — Ну, если подумать, в словах нашего коллеги есть зерно истины, — подает голос японец, поправляя оправу очков. Тринадцатый раз за полтора часа. Хьюстону эта компульсивность мозолит глаза уже час, три минуты и сорок восемь секунд из общего времени. Он кидает взгляд на бейдж. "Сакамото Токито". На рождество отправит ящик контактных линз. Судя по плотности стекла, приблизительные расчеты подводят к выводу, что -2.5. — Системе нужно создавать релевантные паттерны через структуру и опыт, но для этого все же нужны соответствующие системы. В любом случае... — Я извиняюсь! — взрывной характер с виду холодной Дубровкиной и такой же громогласный бас не спутаешь ни с чем. Ксено закрывает уши, морщась от оглушительных звуковых волн, будучи одним из несчастных, кто сидит рядом с ней. — Ваши рассуждения об активном взаимодействии не поддаются никакой формализации! Как это, блять, программировать?! — что-то проскальзывает на русском. Ксено догадывается. После этого в аудитории начинается сущий кошмар. Саммер пытается перекричать всех, указкой чуть ли не тыча в экран презентации, у кого-то срывает крышу — ничего нового, если подумать. Ксено больше не вмешивается, не желая драть глотку. Не то чтобы он действительно хотел участвовать в дискуссии. Он отвлекается на вибрацию в кармане штанов, выуживая мобильник. Обычно он выключает телефон. Обычно ему не пишут в рабочее время, если это не теракт и не Сенку. Обычно… Обычно было семь месяцев и тридцать восемь дней назад. «жив. перевели в штаты. госпиталь. Чикаго.» Ксено не нужны подсказки свыше и кофейная гуща, чтобы догадаться от кого сообщение и о ком речь. Конечно Зект. Конечно о Шнайдере. На секунду Ксено немеет, задерживая воздух в легких. На секунду звуки вокруг стихают, словно его погрузили в вакуум. Еще через две — желание сорваться с места и отправиться первым рейсом в Чикаго. Еще четыре и Ксено выдыхает, чувствуя невероятную легкость в плечах. Он включается обратно в мир, поднимаясь со своего места. — Коллеги, — он привлекает к себе внимание, перетягивая на себя одеяло «голоса разума». — Давайте позволим доктору Саммеру продолжить. Секунды — текучие, минуты равны бесконечности, никогда еще день не казался Ксено таким долгим, пусть он был занят исключительно рабочими процессами, новыми проектами и вполне себе мирными дебатами с действительно интересными коллегами по "цеху". И небольшими развлечениями вроде стравливания менее интересных коллег по одной теме между собой, будучи несогласным ни с одним из них. Кибернетика, безусловно, наука, которая двигает развитие человечества на три шага вперед, не говоря уже о том, что действительно достойна внимания, но разбираться в ней что тогда, что сейчас среди пылающих страстью ученых — никакого отклика в вентромедиальной зоне. Ксено стойко переживает светскую болтовню на кофе-брейке, с заметной выдержкой глотает все колкости при встрече с фанатами и их попытками впечатлить его терминами-теориями-заключениями, которые звучат либо как бред, либо как ступени, которые он перешагнул еще два десятка лет назад. Он стойко переживает свербящее в груди чувство, которому не находит подходящего термина. Беспокойство? Радость? Тревога? Уже в отеле, смывший с себя грязный осадок толпы и людского форменного бреда, Хьюстон горбится над мелким столиком — ебал он, извиняюсь, в рот японскую культуру и ее особенности, прорисовывая хитросплетения нервов, плетения мышц и мозг в разрезе. Не то, чтобы он умел рисовать и получалось хоть как-то узнаваемо, но тут не в эстетике дело, если ему самому все понятно. Может, посмотреть рейсы на завтра? Кибернетика… Только пара личностей, которые действительно достойны диалога. А если в коме? Ксено закусывает губу, вырисовывая скопление эритроцитов у мозжечка. Впрочем, Шнайдер второстепенную задачу выполнил с блеском — выжил. Только вот имеет ли смысл это «выжил»? Может, не выжил, а существует в овощном состоянии с малым процентом вероятности вернуться к графе "удовлетворительно"? Ксено морщится, одним глазом просматривая билеты на завтра. Скоростной рейс в 09:35 вип-класса. А может, часть органов перемолота в кашу? Хьюстон вовсе не сомневался в живучести Шнайдера. Недаром говорят, что на собаке все заживает моментально. И в умственных способностях тоже не сомневается — был бы глупцом и Ксено не пришлось бы гадать о процентной сохранности его тела, а главное, разума в пределах нормы. Увы, но даже гениев может зажевать под гусеницами танка, самым удачливым также по неудачному стечению обстоятельств прилетает осколок снаряда в голову и самые живучие мучаются в предсмертной агонии от сепсиса. Развитые качества не дают карт бланш на бессмертие, а позиция снайпера — не стопроцентный гарант защиты от передовой. Стенли не из тех, кто будет трястись над своей жизнью в бою. Он залижет раны, если выдастся минутка и кинется дальше, и будет стоять во главе. Если бы Шнайдер позволял себе передышки на скулёж, то кто знает, как бы все обернулось? Но в любом случае, он жив, хоть и непонятно в каком смысле. Ксено ненавидит тыкать пальцем в небо и перебирать варианты, не имея почвы хотя бы из крупиц информации. Все эти «а может» — мусор без подоплеки. До аэропорта ехать двадцать минут на машине. Отсюда до Чикаго на двенадцать часов меньше, чем сутки. Выверенная система стабильности сбоит, выдает ошибку, требует данных, чтобы вернуться в норму. Звонить Зекту с расспросами — оголиться и огромным знаком со стрелкой указать на Ахиллесову пяту. С другой стороны, это не имеет значения перед ворохом доселе незнакомых эмоций (и перед тем, что ранее он уже устраивал Зекту допросы с пристрастием о состоянии военного, но это уже ненужное отступление от главного). С другой стороны, Стенли Шнайдер числится как «жив», а не противоположно тому и не «пропавшим без вести», а значит система координат встала на свое законное место. Эмоции — плесень на холодном расчете перед рациональностью взглядов, взращивающие беспочвенные кошмарные картинки. Ксено не был фанатом кинопленки. А не пошла ли нахуй эта кибернетика? Ксено трет переносицу до звездочек под веками прикрытых глаз. Прямо сейчас он ненавидит Японию, Шнайдера и все остальные переменные, затрагивающие его моральное состояние. Пока вибрация не отдает жжужанием по лакированной поверхности стола. Ксено отрывается от выедающих мозг размышлений, свербя взглядом незнакомые цифры. Обычно незнакомые номера ему звонят. Обычно после 6 пи эм ему также не решаются набрать, если это не Шнайдер. Обычно после 6 пи эм Шнайдер рядом. Обычно… Да в пизду это «обычно». Нихуя уже не обычно. Удивительно, как один человек, всего лишь одна переменная среди миллиардов может пошатнуть привычный уклад мира, будто подтверждая теорию эффекта бабочки. Ксено в шаге от того, чтобы начать биться головой об японский чебудай. Когда он уже готов нажать на кнопку «принять», гудки обрываются. Хьюстон бледнеет от глупости ситуации, скрепя зубами, готовый отправить этот источник всех бед за сегодня в окно, пока тот же номер не предпринимает попытку до него достучаться. Уже чисто из принципа он дожидается, пока пройдет еще два гудка, чтобы это не выглядело так, будто он ждал повторного звонка и нажимает на это злосчастное «принять». — Ксено? — доносится первое из трубки, прежде чем Хьюстон успевает что-то сказать. Голос, который он узнает из тысячи. Диафрагму на мгновение сжимает так сильно, что потряхивает. Ученый прикусывает губу отрезвляюще, проигрывая в голове голос Стена. С несвойственной ему сиплостью и сквозящей слабостью, хрипом, на основе которого Хьюстон, словно опытный врач, уже мысленно составляет медкарту всех его возможных состояний. Челюсть не повреждена, зубы на месте, разум… Больше данных. — Шнайдер. Состояние? — Я в норме, док, — даже сквозь расстояние в десять тысяч километров Ксено кожей чувствует его усмешку. И не замечает, как кисло усмехается сам. — Я знаю, что ты в Японии. — На кой черт тогда звонишь, если знаешь? Разум в норме. Судя по голосу, недавно проснулся или очнулся. Зная Стенли, с вероятностью в миллиард процентов Ксено готов поставить свою голову на то, что военный добрался до ближайшего источника связи сразу же, как сознание прояснилось. И вероятно не обошлось без пары ласковых с его блядски красивой мордой медперсоналу. Если от его смазливой морды что-то осталось, конечно же. — Скоро выписка. Я буду ждать дома. На фоне слышится строгое «нет, не скоро», но Шнайдеру хватает наглости никак это не комментировать, а Хьюстону хватает насмотренности, чтобы не сомневаться, что по итогу 1:0 в пользу Стенли. — Ясно, — Ксено в напряжении сжимает губы, вслушиваясь в размеренное дыхание на том конце провода. Собственный мозг, словно радиационный процессор, вмиг обрабатывает поступающую информацию, фильтруя ее от ненужной шелухи. — …Докт… Саммер… Просто Саммер. Концентрация примитивности. Ты бы видел, — с усмешкой выдыхает Ксено, прежде чем бросить трубку.