Последний лот

У Рокэ раскалывалась голова. На самом деле, в теле не было ни единой части, которая бы не болела. Ничего удивительного. Вернувшись, он залил в себя целую бутылку кальвадоса – пил прямо из горла, не утруждаясь стаканом, потом достал что-то еще из богатого бара. Хотелось только одного – отключиться, исчезнуть, перестать смотреть в остекленевшие, огромные серые глаза. Забыть развинченное движение, с которым мальчик опустился на мокрый тротуар. Алкоголь помог на время – во сне Рокэ видел только море, как после целого дня на яхте, – но возвращение в реальность оказалось мучительным. Карлос умер пятнадцать лет назад, но вчера Рокэ похоронил его снова. – Так будет всегда – отстраненно думал он. – Что обычно делают люди, когда прошлое не дает дышать, беря за горло снова и снова? Он принял душ, побрился, стараясь как можно меньше смотреть в зеркало – белильно белое, прорезанное морщинами, почти страшное лицо казалось чужим, – сварил себе очень крепкий кофе. Руки заметно дрожали. Ты становишься банальным алкоголиком, приятель. Надо было хотя бы попытаться поработать. Тем более что вчера, в этом треклятом клубе, он нашел зацепку истории, подсказанной Катариной. Его скользкий приятель Манрик сообщил, что Штанцлер готовится представить сенсацию – картину не просто А-категории, а что-то совершенно разрывное – и заранее прогревает аудиторию, встречаясь с богатейшими арабскими и американскими коллекционерами. Он явно собирался стравить их друг с другом, чтобы в этой собачьей свадьбе его будущий шедевр подорожал на пару-тройку нулей. Если выйти на тех, с кем он уже успел поговорить, раскроется больше подробностей. Взгляд упал на стол, где поверх привычного хаоса из книг и документов лежала аккуратная папка с отчетами из агентств, которую принес Ричард. Да твою же мать. Одна мысль о нем пускала по всему телу судорогу. Почему я так реагирую – кто мне этот бездумный, нелепый юнец? Но папку Рокэ все же открыл. Он оказался прав насчет Терборха. В 1930-х полотно принадлежало берлинскому коллекционеру Генри Бромбергу, чья семья владела текстильными мануфактурами. После прихода нацистов Бромберги бежали из страны, но до того продали часть своей коллекции через арт-дилера Якоба Штейнмана – человека, работавшего в тесной связке с министерством пропаганды. Дальнейший путь полотна был туманен. Оно пару раз всплывало в каталогах послевоенных торгов, упоминалось в бумагах американских дилеров и, вероятно, от них попало в частное собрание семьи Приддов, где хранилось последние двадцать лет, освещая своим мягким перламутровым светом гостиную в лиловых тонах. Если Матильда Ракан хочет поиграть в благородство, лучшего варианта не придумать: выкупить «Даму с веером» и вернуть ее наследникам Бромберга будет ослепительным жестом, который не пропустят ни газетчики, ни профессионалы. Проблема была только одна: напрямую идти к Приддам Алва не мог. Вальтер его ненавидел всеми фибрами своей склизкой души и не стал бы вести с ним никаких дел. Значит, действовать надо через аукционный дом Дорака и руками все того же Ричарда. Отправлять мальчишку одного на переговоры с прожженным торгашем рискованно. Но если его хорошо натаскать… И он заслужил шанс показать себя. Чем, спрашивается, заслужил? – оборвал себя Рокэ. – Своим демаршем? Он провел руками по глазам. Бешенство, охватившее его в клубе, оставило странный след – послевкусие, которое не позволяло больше относиться к Ричарду по-старому. Рокэ знал, что необъективен, и за время их работы ассистент проявил себя ровно так, как первоначально презентовал его Дорак – ответственным, вдумчивым и талантливым. Но этот бьющийся под кожей пульс. Это страстное движение, что заставило его обернуться посреди Le Baron. Лучше бы я прошел мимо, – подумал Рокэ и почувствовал, что ему душно в комнате. Он налил еще кофе, прошел вверх по винтовой лестнице, поднялся на пару ступенек и попал в свою тайную обитель. Крыша была неэксплуатируемой и законопослушные обыватели сюда не совались. Но Рокэ было плевать на условности: у него здесь стояли шаткий стол и два складных стула, а город внизу расстилался экзотическим, рваным ковром у ног. Здесь он думал о важном. Теперь им был Ричард. Стоя над Парижем, Рокэ уже знал, что сделает: напишет письмо с местом и датой встречи и поставит отложенную отправку, чтобы Дикон получил его только вечером. Пусть помучается. Ну и кому теперь из нас двадцать лет? – эту мысль он решительно откинул.