Научи меня снова любить

Цитата:

«Доверие — это позволить кому-то видеть тебя в самые уязвимые мгновения и не бояться быть любимым.»

      Феликс всё ещё не мог привыкнуть к тому, что теперь в его жизни есть человек, который не требовал от него быть кем-то другим. Чанбин не спрашивал, почему по ночам ему снятся кошмары, не пытался вытащить из него воспоминания, которые Феликс сам бы сжёг, если бы мог. Он просто был рядом — иногда молча, иногда с короткими словами поддержки, а чаще — с таким вниманием и участием, что у Феликса внутри что-то сжималось от нежности.       Йеджи тоже по-своему сблизилась с Чанбином. Она всё ещё порой осторожно пряталась за Феликсом, если кто-то чужой говорил с ними в магазине, но когда Чанбин протягивал руку, она без раздумий вкладывала в его ладонь свою маленькую ладошку. Он стал чем-то вроде тихого, надёжного укрытия — сначала для Феликса, а потом и для его дочери.       Прошло около двух месяцев с окончания суда. Они с Чанбином теперь виделись почти каждый день. Чанбин приезжал к ним вечером, привозил свежие продукты, вместе с Йеджи собирал конструктор, а потом оставался пить чай с Феликсом за кухонным столом. Между ними не было торопливости — как будто оба боялись спугнуть то хрупкое, что только начинало прорастать между их сердцами.       Но именно эта медленность и выстраивала настоящее доверие.       Ближе к середине месяца Феликс почувствовал, как организм подаёт первые сигналы. Лёгкое головокружение, волнами подступающее тепло и едва уловимый сладковатый запах, который он уже не мог скрыть от самого себя.       Начиналась течка.       Его накрыл страх — не за себя, а за Йеджи. Он прекрасно знал, что будет: усиленное обоняние альф вокруг, неуправляемое желание и туман в голове. Он боялся, что, если останется один, потеряет над собой контроль.       Поэтому, когда вечером Чанбин снова зашёл к ним, он впервые за долгое время решил быть откровенным до конца. Йеджи уже спала, укрывшись под своим одеялом с рисунком лисиц. Феликс стоял на кухне, прижимая к груди ладони, словно хотел удержать себя от дрожи. — Чанбин… — Он поднял взгляд, полный смущения. — Мне нужно… мне нужно поговорить. Чанбин молча подошёл ближе, чуть склонив голову. — Конечно. Что случилось? Феликс сглотнул. — Завтра… или послезавтра… начинается течка. - Он почувствовал, как у него горят щёки. — Я понимаю, это… странно. Но… мне… страшно оставаться одному. Я отвезу Йеджи к родителям на пару дней. — Он выдохнул. — Но мне… правда нужна будет поддержка.       Он говорил почти шёпотом. Чанбин не перебивал. Он просто слушал, и этот взгляд — внимательный, спокойный — давал Феликсу странное ощущение безопасности. — Ты хочешь, чтобы я был рядом? — наконец спросил Чанбин мягко. Феликс не сразу смог ответить. Он опустил глаза. — Да. Хочу. Только… если ты тоже этого хочешь.       Наступила долгая, тёплая тишина. Чанбин сделал шаг ближе, осторожно положил ладонь на его плечо. — Я буду с тобой. И не только в эти дни, — сказал он тихо.       У Феликса дрогнули губы. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько понятным и принятым.       На следующий день они вместе отвезли Йеджи к родителям Феликса. Девочка немного хныкала, прижимаясь к его шее, но он тихо объяснил, что скоро её заберёт. — Папа просто… немножко приболел, — улыбнулся он, целуя её в лоб. — А дядя Бин пока присмотрит за домом.       Когда машина Чанбина снова вернулась к его дому, Феликс чувствовал, как внутри медленно сгущается тепло. Он знал, что прятаться бессмысленно — запах всё равно всё выдаст. Он принял душ, переоделся в просторную домашнюю одежду и вышел в гостиную. Чанбин ждал его там, сидя на диване с кружкой чая. Их взгляды пересеклись, и Феликс понял, что его сердце бьётся так громко, что он его слышит.       Он медленно подошёл ближе. — Чанбин… — он не договорил, потому что альфа поднялся, встал напротив и чуть-чуть сжал его ладонь. — Всё хорошо, — сказал Чанбин. — Я знаю, что ты волнуешься. Но это не обязанность. Не долг. Это… только то, чего ты сам хочешь. — Я… — Феликс набрал в грудь воздуха. — Я хочу. Тебя. Рядом.       В следующую секунду он почувствовал, как пальцы Чанбина чуть сильнее обнимают его ладонь. И тогда Феликс сделал то, чего раньше не позволял себе ни с кем — не в момент течки, а просто от близости и доверия: он осторожно прильнул к нему.       Чанбин обнял его за плечи и чуть крепче прижал к груди. Тепло от его тела, ровное биение сердца, его запах — всё это стало мягкой, плотной волной, которая накрыла Феликса с головой.       Позже, когда запах усилился, он уже почти не мог думать ясно. Смущение и робость отходили на второй план, оставляя только это горящее в груди желание быть ближе. Они медленно переместились в спальню. Чанбин всё время смотрел ему в глаза, словно искал малейшее сомнение. Но у Феликса не осталось ни страха, ни стыда. Только тепло и зов, который рвался наружу.       Он никогда прежде не знал, что близость может быть такой: не про долг или обязанность, а про то, чтобы вместе дышать.       Чанбин осторожно положил ладонь ему на шею, позволяя привыкнуть к новому ритму дыхания. Когда их губы встретились, у Феликса сперло воздух. Поцелуй был мягким, медленным — как будто никто из них не хотел спешить. Он ощущал каждое движение, каждый ускользающий вздох, каждый удар сердца.       Пальцы Чанбина скользнули к его щеке, гладя кожу, и Феликс не сдержал тихого, прерывистого вздоха. Он уткнулся лбом в его плечо, ощущая, как его тело дрожит. — Скажи, если передумаешь, — прошептал Чанбин ему на ухо, голос чуть хрипел. — Не передумаю, — выдохнул он. — Никогда.       Каждое касание Чанбина было бережным. Он словно боялся сделать больно — но в этих осторожных движениях было больше страсти и любви, чем в грубых, требовательных прикосновениях Хенджина за все годы.       Феликс почти терялся в ощущениях. Когда Чанбин склонился к нему, прижимаясь теплом и своим запахом мятного латте, внутри будто щёлкнул замок. Он впервые за долгое время почувствовал, что не должен сдерживать себя. Не должен прятать уязвимость. Когда их губы снова встретились, Феликс сам потянулся ближе, целуя глубже, смелей. Их дыхание смешалось, и мир сузился до этой комнаты, до этих рук, до их взаимного согласия быть рядом.       Они не спешили. Между ними не было поспешности или безудержной ярости течки. Было только то тепло, что прорастало из самого сердца.       Когда Феликс обнял Чанбина за шею и позволил ему прижаться крепче, он впервые понял: это и есть дом. Не место, не стены — а человек.       Позже, когда ночной воздух остывал за окном, они лежали рядом, дыша в унисон. Феликс уткнулся носом в его ключицу, тихо шепча едва слышное: — Спасибо… Чанбин не ответил словами — только осторожно коснулся губами его виска. В этой тишине было больше доверия и нежности, чем он когда-либо мечтал испытать. Неделя течки прошла для них почти как во сне. Феликс и сам не мог поверить, что способен на такое откровенное доверие — настолько сильное, что он позволял Чанбину видеть его во всех проявлениях.       Они оба знали, что это время всегда особенно насыщено желаниями и эмоциями. Но то, как всё происходило, всё равно удивляло их обоих. Страсть будто нарастала с каждым днём: сначала осторожные прикосновения и поцелуи в спальне, потом уже полное забвение всякой скромности.       Феликс до сих пор краснел, вспоминая, как однажды утром, не в силах сдержаться, сам потянул Чанбина к себе на кухне. Опрокинулся на холодную столешницу, сжимая его ладонь так крепко, будто от этого зависела его жизнь. И Чанбин был рядом — настолько бережный и внимательный, что Феликс даже в эти моменты не чувствовал ни стыда, ни страха.       В другой день всё случилось в ванной — когда он стоял под горячими струями воды, дрожа от предвкушения, а Чанбин просто вошёл следом и обнял его за талию. Тёплая вода стекала по их телам, смешиваясь с запахом омеги, и Феликс даже не пытался сопротивляться. Он отдавался этому ощущению целиком.       В ночи они снова и снова тянулись друг к другу, будто им было мало — мало всего, что можно дать и получить. Но даже в этой пьянящей страсти Феликс не чувствовал себя объектом. Он впервые понимал: всё, что они делают, прорастает из взаимности.       Когда течка начала стихать, Феликс несколько дней почти не отходил от Чанбина. Он лежал, уткнувшись носом в его плечо, лениво гладил кожу под подолом футболки и думал, что никогда ещё не был настолько живым.       Когда жара в крови окончательно спала, они вместе поехали к родителям Феликса за Йеджи. Девочка, завидев машину, со всех ног бросилась к нему, обвивая тонкими руками шею. Её запах, знакомый и родной, немного сбил его с волнующего осознания, что теперь он будто больше не один.       Феликс всё ещё не знал, как это назвать. Это было больше, чем просто привязанность или случайная близость. Что-то в том, как Чанбин смотрел на него, как подхватывал Йеджи на руки, как с вечерами они засиживались в обнимку на диване, было по-настоящему настоящим.       Они вернулись домой, и всё вдруг стало казаться совсем иным. Даже стены квартиры больше не напоминали о прошлом — здесь теперь поселился новый запах, впитавшийся в подушки и покрывала. Запах их общей жизни.       Феликс сидел на кухне, заваривал чай и чувствовал, как у него предательски дрожат пальцы. Он прекрасно понимал, что после этой недели всё изменилось. Что теперь нельзя делать вид, будто между ними ничего не произошло.       Чанбин вошёл следом — с чуть хриплым голосом, потому что много молчал за рулём. Он поставил пакеты с продуктами на стол и посмотрел прямо ему в глаза. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Честно? — Феликс вздохнул, обхватывая чашку ладонями. — Так, будто у меня началась совсем новая жизнь. — Это плохо? — Нет, — он поднял взгляд. — Это… страшно. Но хорошо. Чанбин подошёл ближе и, не говоря ни слова, накрыл его ладони своими. Их пальцы переплелись. — Я не хочу, чтобы ты думал, что всё это — только из-за течки, — сказал он тихо. — Я хочу быть с тобой. Всегда. Феликс закрыл глаза. Его дыхание перехватило. — Я тоже… — еле слышно признался он.       Вечером, когда Йеджи легла спать, они оба устроились в гостиной. Феликс забрался к нему на колени — сам, впервые, без колебаний. Прижался виском к его щеке, чувствуя, как сердце бьётся ровно и спокойно. — Ты ведь понимаешь… что теперь я всё время буду тянуться к тебе? — спросил он чуть смущённо. Чанбин только улыбнулся и провёл ладонью по его волосам. — И я тоже.       Феликс тихо выдохнул, позволяя себе раствориться в этих объятиях. Никогда раньше он не верил, что близость может быть такой — без страха, без стыда. Только тёплой, родной, живой.       Следующие дни были для них особенными.       Феликс чувствовал, что внутри него постепенно растёт что-то очень важное — не просто симпатия, не просто физическое влечение. Он всё чаще ловил себя на том, что думает о Чанбине как о доме. Как о человеке, который никогда не предаст и не потребует взамен того, что Феликс не сможет дать.       Чанбин по-прежнему не торопил его с определениями. Он просто был рядом. Иногда это было почти невыносимо — эта лёгкость и спокойствие, с которыми Чанбин принимал всё, что в нём есть.       Они продолжали жить как будто в своём маленьком мире: вместе готовили ужин, вместе укладывали Йеджи, вместе смотрели старые фильмы на диване. И каждый вечер, когда Феликс прятал лицо у него на груди, он понимал, что возвращаться к прежней жизни уже никогда не сможет.       Потому что с Чанбином он впервые был собой.       Феликс не сразу понял, что всё изменилось куда глубже, чем он осмеливался признавать.       Прошла неделя с тех пор, как он вернулся с дочкой домой, а Чанбин будто и не собирался возвращаться в своё жильё.       Каждое утро они просыпались вместе — иногда с теплом утреннего поцелуя, иногда просто обнявшись и молча слушая, как за стеной Йеджи деловито возится с игрушками. Феликс всё больше привыкал к этому тихому счастью. Он всё чаще ловил себя на том, что начинает думать о будущем — о том, что однажды он сможет назвать Чанбина своей семьёй вслух, без страха, что снова всё потеряет.       Иногда ему казалось, что это слишком красиво, чтобы быть правдой. Но Чанбин только улыбался и говорил своим низким, спокойным голосом: — Просто живи этим, Ликс. Хватит думать, что всё рухнет. И он старался верить. Они проводили много времени втроём.       Чанбин с Йеджи вечно что-то придумывали — строили шалаши из подушек, пекли печенье, рисовали на больших листах ватмана.       Феликс чаще наблюдал со стороны, сжимая в груди новую для себя нежность. Как-то вечером, когда дочь уже спала, он признался: — Она к тебе так привязалась… — Потому что ты для неё — целый мир, — ответил Чанбин и притянул его к себе. — А я… я просто рад быть в этом мире рядом с вами.       Феликс уткнулся лбом в его шею, позволяя себе замолчать и просто дышать. Через несколько дней он начал замечать, что по утрам его слегка мутит. Сначала думал, что просто не высыпается — всё-таки неделя течки и сильное эмоциональное напряжение давали о себе знать.       В другой раз, собирая завтрак, он почувствовал лёгкий приступ тошноты, отпрянул от тарелки и поспешил открыть окно. — Всё нормально? — Чанбин подошёл и положил руку ему на спину. — Да… наверное, просто усталость, — Феликс слабо улыбнулся, хотя сам внутри испытал странное беспокойство.       Он уже сталкивался с этим. И отчётливо помнил: с Йеджи всё начиналось так же. Но он не был готов к этой мысли. Ещё нет. Чанбин всё чаще оставался ночевать. И даже если между ними не случалось близости, Феликсу было достаточно просто знать, что тот рядом. Иногда он просыпался посреди ночи и осторожно рассматривал его лицо. В эти моменты его сердце сжималось от острой, почти болезненной привязанности. — Ты понимаешь, что делаешь со мной? — шёпотом спрашивал он, хотя знал, что ответа не нужно. Чанбин крепче обнимал его, даже не просыпаясь. Тошнота становилась всё более явной. Однажды, убирая в спальне, Феликс резко присел на край кровати, прижимая ладонь к губам. Он чувствовал, как кровь отхлынула от лица. — Чёрт…       Он глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь не поддаться панике. Нужно было проверить. Просто чтобы знать. Вечером, дождавшись, когда Чанбин заберёт Йеджи на прогулку, Феликс быстро оделся и спустился вниз. Он даже не помнил, как дошёл до ближайшей аптеки. Дрожащими пальцами купил тест. Дома заперся в ванной, сел на край ванны, уставившись на упаковку. — Если это правда… — выдохнул он сам себе, — то что теперь?       Он медлил несколько минут. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его можно услышать за стенами ванной. Наконец он решился. Когда спустя несколько минут на тесте проявились две чёткие полоски, он не сразу смог поверить глазам. Сел на пол, опираясь спиной о кафель, и уткнулся взглядом в белый потолок. Мысли гулко катились одна за другой: Это реальность. Это действительно происходит. У нас будет ребёнок. Страх и радость сплелись в единый ком. Он вспомнил Чанбина — как тот терпеливо проводил с ним все эти дни, как заботился, как обнимал. И сердце болезненно сжалось от осознания, что он ещё никому не может об этом сказать. — Чанбин… — прошептал он в пустоту. Но тут же заставил себя подняться. Не сейчас. Не сегодня. Ему нужно всё обдумать. Он спрятал тест в ящик тумбы и умылся холодной водой. Когда Чанбин с Йеджи вернулись, он уже улыбался так, будто ничего не случилось. Но внутри всё было другим. Потому что теперь он знал: в его теле зарождалась новая жизнь. И это значило, что очень скоро всё изменится — окончательно и бесповоротно.