Клятва Повелителя Ветра

Как известно, сопротивляться Системе в одиночку невозможно. И Рокэ очень быстро пришлось это понять. Его первая реакция на все происходящее, — отшатнуться подальше и громче огрызнуться, — лишь сильнее разжигали к нему чужой интерес. Он стал неожиданным вызовом, диковиной зверушкой, которую интересно было бы приручить. Его первый раз случился спустя несколько несчастных месяцев пребывания в стенах приюта Святого Бенедикта. Тогда его даже не избили, просто куда-то забрали. Двое воспитанников постарше, уже полностью сломленных и ставших очередными подручными надзирателей, отвели его в маленькую темную каморку Брата Викторина под предлогом «наказания за непослушание и неуважение». Дверь за ними закрылась с тихим хлопком, но для Рокэ это тогда прозвучало как закрывшаяся крышка гроба. В комнатке пахло ладаном, мужским потом и чем-то затхлым. Мальчик помнил, как тогда у него холодели руки, как сердце стучало где-то внизу живота и в висках, выбивая стуком единственный вопрос: «За что?». Он ведь не сделал ничего плохо. Он вообще не делал ничего, чего бы не делали другие дети. Вопреки всему, Брат Викторин не был с ним груб. Он был… методичен. Последователен. Его слова, произнесенные шепотом, были жестоким и ядовитыми. — Не переживай, все через это когда-то проходили. И мой совет — чем тише и послушнее ты будешь, тем быстрее мы с тобой закончим. Не вынуждай меня применять грубую силу, тебе же будет только хуже и больнее. Рокэ замер ледяной статуей. Его еще детский ум отказывался понимать и принимать смысл этих тихих слов, но вот тело понимало все и без перевода. Мальчика охватило оцепенение, он ощутил парализующий, какой-то леденящий душу, ужас. Это был не страх ощутить боль. Это был страх перед абсолютным, всепоглощающим унижением. Перед потерей самого себя. Тогда он не проронил ни слова, из его горла не вырывался крик. Это было попросту бесполезно и бессмысленно. Стены этой каморки из раза в раз впитывали в себя детские крики. И им всегда было мало. Рокэ просто сжался в комочек внутри себя, пытаясь так отключиться от всего, уйти в небытие. Пока противные, склизкие руки исследовали его детское тельце. Пока чужие пальцы по кусочку стирали его «Я» и превращали в вещь. Потом это повторилось. Много раз. Иногда его к себе «приглашал» Брат Викторин, иногда — другие братья-монахи. Иногда его «дарили» в качестве некой оплаты за предоставленные приюту услуги или в счет выплаты долга какому-то важному толстосуму, чьего лица Рокэ даже не видел во мраке кареты. С каждым таким разом внутри мальчика что-то откалывалось и умирало. Острая боль и унижения постепенно начали сменяться тихим смирением. В такие моменты он научился уходить в себя. Это было какое-то глухое, пустое место, где не было н-и-ч-е-г-о — ни его тела, ни его чувств, ни его мыслей. Он просто застывал в ожидании финала пытки. Кто бы что не говорил, но он никогда не считал себя хоть в чем-то виноватым. Он просто был грязным. Оскверненным. Непригодным. Мертвым. Иногда Рокэ смотрел на других приютских мальчишек и видел в их глазах то же самое — пустота, стыд и молчаливое понимание того, что он один из них. Они больше не были детьми. Они были мертвы внутри, а по земле слонялись лишь их оболочки, которые еще дышали только по ошибке. Они стали живыми призраками, что ходили в качестве вечного напоминания о чужих греха. Его «поломка» внешне стала проявляться агрессией. Он стал драться с такой беспощадной жестокостью, с которой бездомные были готовы убивать за последние крошки хлеба. Он всеми силами отвоевывал свое место в этой иерархии страдания. Рокэ больше не боялся побоев, ведь теперь для него физическая боль была ничем, если сравнивать с другой, более глубокой. Для окружающих он стал опасным, непредсказуемым. Его стали бояться даже некоторые надзиратели. Мальчик считал это маленькой победой. Вот только по ночам, стоило ему остаться в одиночестве на своей холодной койке, Рокэ пронзали приступы удушающей паники. Он ощущал, будто его кожа до сих пор хранила на себе отпечатки тех прикосновений. Ему чудилось, словно от него пахнет позором, чужими желаниями и похотью. В периоды приступов он с усилием царапал кожу до крови с одной целью — стереть эти мерзкие ощущения. Но казалось, что они просто въелись в кожу, стали уродливым клеймом на его теле. Рокэ не мог плакать. Его слезы давно высохли. На их месте взращивалась холодная, безразмерная ненависть. Ненависть к тем, кто это сотворил с ним. Ненависть к Фердинанду, который выкинул его сюда. Ненависть к отцу, который умер. Ненависть к матери, которая его оставила. Ненависть ко всему миру, который позволил всему этому случиться. Тогда он дал себе клятву. Если он когда-нибудь покинет приют, желательно на своих двоих, то станет сильным. Настолько, что больше никогда не будет зависеть от кого-то. Он сотрет с лица земли тех, кто посмел сломать его. Он сделает так, чтобы больше ни одно дитя не прошло через тот ад, который пришлось пройти ему. Теперь его детство безвозвратно закончилось. В свои одиннадцать лет он стал стариком, в душе которого больше не осталось ничего, кроме пепла и льда.